Олег Лекманов — филолог сравнительно молодой, но работающий с завидной энергией — написал живую и умную книгу. Документальное повествование «Жизнь Осипа Мандельштама» действительно строится на документах, но достоинства его не сводятся к аккуратной работе с фактами. Ведя речь о детстве и отрочестве, семье, Тенишевском училище и Цехе поэтов, революции и гражданской войне, влюбленностях и словно предначертанном свыше союзе с Надеждой Хазиной, скандале вокруг перевода «Тиля Уленшпигеля» и службе в «Московском комсомольце», путешествии в Армению и возвращении в «буддийскую Москву», первом аресте, воронежской ссылке и страшном колымском финале, Лекманов ни на миг не дает забыть читателю — все это жизнь поэта. Стихи не равны «фактам» (поэтическое слово всегда преломляет действительность), но они с непостижной уму точностью свидетельствуют о сути — о духовном выборе и судьбе поэта, о «противочувствиях», без которых нет творческой личности.

Образ всякого поэта сохраняется в легенде и анекдоте. Спорить с ними невозможно, как невозможно их просто суммировать. Важно понять, почему байки о «ернике» Лермонтове не схожи с побасенками о «запойном мизантропе» Баратынском, а некрасовский миф резко отличается от фетовского. Не менее важно отыскать зерно, из которого растут и забавные (часто с привкусом глумливой сплетни) историйки, и пафосные (подчас до безвкусицы) апологии. И здесь необходим не только опыт историка, знающего, как лихо врут документы и мемуары, не только опыт филолога, умеющего открыть «жизненный пласт» в словесности и цитату в «обыденных» словах и поступках, но и литераторский такт, неотделимый от такта человеческого, от душевного внимания к противящейся однозначным «прочтениям» личности. Человек — «закрытая книга», и «всей правды» о Мандельштаме (Шуберте, Рафаэле, Александре Македонском, соседе по лестничной площадке) мы никогда не узнаем. Мы можем лишь оборонять наших героев от «колючей неправды» — сополагая факты, сверяя сегодняшние представления с «шумом времени» и помня, что «есть ценностей незыблемая скала».

В книге Лекманова есть зоркие наблюдения над стихами и убедительные опыты психологических реконструкций. Автор не прячет «странностей» героя и обходится без «объективного злорадства». Мандельштам бывал смешным, истеричным, наивным, но и в курьезном обличии хранил высокую стать. Ту самую, без которой не было бы его поэзии. Ту самую, что диктовала легенды. Ту самую, что чудесно подсвечивает смешные (а иногда пошлые и злые) анекдоты. Такого Мандельштама и написал Лекманов, четко напомнив о кровном родстве поэзии и благородства. Имею в виду не только Мандельштама, но и его биографа.

P. S. «Жизнь Осипа Мандельштама» вышла в серии «Русские поэты XX века. Жизнь и судьба», где прежде появились значимые книги о Клюеве, Волошине и Цветаевой. Издательство журнала «Звезда» намерено продолжить этот ряд (от Блока до Бродского) и открыть аналогичные серии о прозаиках и философах. Уверен, что самый рафинированный отечественный журнал найдет сильных авторов. Досаду вызывает лишь типичное для наших дней хронологическое ограничение, дурная абсолютизация XX века. Русская поэзия началась не Блоком, а мы нуждаемся в свежих биографиях не только Ахматовой и Есенина, но и Сумарокова, Батюшкова, Дельвига, Некрасова, Случевского… Кто-то, а поэты века XX это понимали.

29/05/03

Сиквел, сестра римейка

Мергиона Пейджер продолжает дело Порри Гаттера

Нет, эпиграфа вы от меня не дождетесь. Я, конечно, библиотеку прошерстил (Монтень, Жванецкий, Ли Бо, Фукидид, Ортега-и Гассет, устав клуба юных барабанщиков), варианты подобрал, конкурс провел (чать не в Канне и не на Евровидении), а потом решил: обойдетесь. Эпиграфов этих и без моего (который, натурально, лучше всех) — четыре чертовых дюжины. По количеству глав. И даже больше. Потому как перед каждой чертовой дюжиной (частью) светится специальная сентенция. Она же максима и афоризм. Это ж сколько всего? Сочтите на досуге. Я думаю, ради эпиграфов дело заварилось — все образованность показать хотят, а на сборники «В мире мудрых мыслей» плохой спрос. Вот и схитрили — присобачили ко всякой цитате по головоломной (во всех смыслах, включая прямой) истории, а для пущей конспирации объединили байки сквозным сюжетом. Который я пересказывать не буду. Во-первых, для формирования напряженной атмосферы. А во-вторых, потому что непременно собьюсь, ибо такого Австралия не видела со времен съемки второй серии «Властелина колец». Цитирую по памяти (искать лень) — поэтому без кавычек.

Мелькнула светлая мысль: утаить не только мой эпиграф (эх, знали бы вы, какой у меня эпиграф! объедение, а не эпиграф!) с чужим сюжетом, но и имена авторов. А заодно — название книги. И того богаче: не писать рецензии вообще. И так ведь все понимают, о чем речь. Но не сбылось. Как все гении, опередившие время, поразмыслив, я дрогнул. Из сострадания к человечеству. А вдруг кто-то еще не слышал… В командировку, к примеру, отправился — на трехсотлетие Санкт-Петербурга. Или девушкой увлекся. Или неведомым недугом мучается (голова не болит, руки не трясутся, тошноты нет — атипичное похмелье). Мало ли бывает напастей — что ж бедолагам коснеть в невежестве? Эх, пропадай моя слава автора ненаписанной рецензии на неназванную книгу — люди имеют право на информацию. Информирую: издательство «Время» выпустило в свет книгу Андрея Жвалевского и Игоря Мытько «Личное дело Мергионы, или Четыре чертовы дюжины». Подзаголовок — «постмодернистская сказка» (могли бы и посмешней придумать: например, «производственный роман», или «повесть из «Юности»). В просторечии (и на титуле) сей труд именуется «Порри Гаттер 2».

Что совершенно неверно и даже возмутительно, хотя не отменяет неоспоримых достоинств. Важнейшим из которых является решительный задвиг оного Порри Гаттера на периферию и выдвижение на авансцену Мергионы Пейджер (см. заголовок). Соавторы счастливо уразумели, что если женщины в жизни красивее, умнее и вообще лучше, чем представители иного (соавторского) пола, то так должно быть и в высокохудожественном произведении. Наряду с Мергионой чудо как хороши профессор Мак Канарейкл, тетка (как выяснилось, всеобщая) Чиингииха, богиня Кали и мать героини Горгона Пейджер, хотя последняя возникает лишь на последних страницах. Мужчины же, в подавляющем большинстве, совершенно неотличимы от тех, что действовали в предыдущем сочинении: отец Браунинг как отец Браунинг, Югорус Лужж как Югорус Лужж, а Порри Гаттер бесперечь изобретает волшебно-технические фиговины. Правда, предпринимаются попытки как-то очеловечить мужскую линию: злодей Мордевольт оказывается непонятым гением, отец Мергионы проявляет здравый смысл (любовь к жене), судьбоносные действия доверены Сену Аесли. Но женщины все равно лучше, и просочившееся в СМИ намерение соавторов сделать Сена протагонистом следующей книги вызывает серьезные сомнения. Не говоря уж о тревоге — они, понимаешь ли, веселятся, а мне опять рецензию выдумывать!

И похоже, что скоро. Туманный Альбион корчится от зависти. Мало того, что на родном манчестерском стадионе в футбол рубятся макаронники, так тут русские медведи книжный рынок захватывают! Еще три недели с лишним гордые британцы будут ждать пятый том «поттерианы» — за это время наша «пейджериада» (а вовсе не «гаттериана», как вы все думали) покорит мир и его окрестности. Оно и справедливо: нечего детишек в июне в школу гонять; в midsummer night добрые люди прыгают через костры, ищут цветок папоротника, милуются с русалками или на худой конец лобзают ослов, а не занимают длиннющие очереди по книжным лавкам. То ли дело у нас: если лето — то каникулы, если каникулы — то Мергиона (ну и Порри с Сеном). Но! Задал темп — держи дыхалку. Как писал авторитетный предшественник Джоан Роулинг: на всякую летнюю ночь найдется двенадцатая, та, что за Рождеством. Зимние вакации на Руси нынче долгие — от заморского Рождества до докатострофного Нового года. Будет время прочесть третий опус Жвалевского и Мытько. Или хорошенько выбранить волынщиков, коли не поспеют.

А пока — лето. Время личных дел, то есть «Личного дела Мергионы». И если вы хотите узнать, каков из себя японский бог, как строятся семейные отношения в индийском пантеоне, почему ООН функционирует еще хуже, чем спецслужбы всех времен и народов, умеют ли разговаривать волки (которые не оборотни, а просто), как сложилась судьба Фантома Асса, кто из министров РФ прирабатывает драконом и что случается по окончании сказки, — читайте «Четыре чертовых дюжины». Если не хотите — все равно читайте. И — была не была, помните мою доброту — озвучу я заветный эпиграф. У верблюда два горба, Потому что жизнь — борьба. А почему именно этот стишок я предпочел волшебным строкам Ксенофонта, Такубоку, Бердяева, Саймака и правил пользования московским метрополитеном, поймет лишь тот, кто добудет и прочтет «постмодернистскую сказку» Жвалевского и Мытько. Овчинка стоит выделки, лето — зимы, сиквел — римейка. Искренне ваш

Ярнед ЗЕРМЕН

30/05/03

Кажинный раз на ефтом самом месте

Узнав имена новых лауреатов-литераторов, испытываешь единственное чувство — желание спрятаться. Срочно взять отпуск. Уволиться из газеты. Сменить профессию. Сделать все что угодно, но только не складывать из на ходу мертвеющих слов насквозь гнилой комментарий. А другого не получится. Как не могло получиться и год тому назад, когда на месте Новеллы Матвеевой (нынешний поэт-лауреат) был Константин Ваншенкин, а на месте Вацлава Михальского (проза) — Даниил Гранин.

Авторы-то все почтенные. В учебниках истории литературы упоминаются. И по сей день сочинения публикуют. Вот у Матвеевой вышел сборник стихотворений «Жасмин» и время от времени появляются журнальные подборки. А роман Михальского «Весна в Карфагене» долго-долго печатался в журнале «Октябрь» (кажется, и на премию был выдвинут еще до завершения публикации). Мучительно напрягаюсь, припоминая какую бы то ни было реакцию на этот роман (и новые стихи Матвеевой) — позитивную, негативную, скептическую, пародийную… Тишина. Нет, конечно, в журнальных обзорах они как-то отражались. То есть констатировался сам факт существования этих произведений. Без эмоций. Без восторгов и желчи. Напечатали и напечатали. Кому, кроме авторов и их близких, стало от этого горячо или холодно? Опять же старинные заслуги и «общий вклад». Ну кто же не любил песенки Матвеевой «дцатилетней» давности? И проза Михальского на рубеже 70–80-х обсуждалась (по крайней мере, профессиональными критиками). К тому же Михальский в начале 90-х издавал и редактировал интересный журнал «Согласие», а руководимое им одноименное издательство выпустило ряд безусловно значимых книг (от собраний сочинений Ходасевича и Георгия Иванова до солженицынского «Теленка»). Только ведь не за культуртрегерство награждают Михальского. А Матвееву — не за «Страну Дельфинию» (кстати, пять лет назад ее «общий вклад» был отмечен Пушкинской — то есть тоже Государственной — премией).

И не проходит излюбленный (старательно навязываемый обществу) сюжетец: да теперь серьезную литературу вообще не читают, а потому критериев нет и быть не может. Во-первых, даже если (на миг предположим!) дело обстоит так, это еще не значит, что всякий нечитаемый текст является серьезным — эстетически или социально значимым. А во-вторых, у нас вполне достаточно прозаиков и поэтов, чьи свершения вызывают резкие споры, рождают полярные оценки, тем или иным образом воздействуют на литературную ситуацию. Например, поэзия Юрия Кублановского. Или проза Валерия Попова. Или роман Сергея Гандлевского «<НРЗБ>». Называю «пролетевших» конкурентов сегодняшних лауреатов, отвлекаясь от собственных оценок их работ и предполагая бранчливые возражения. Да в том-то и штука! Самая брань (в отношении Валерия Попова накануне решения ставшая откровенно площадной) свидетельствует: это живые писатели, их слово резонирует. Рассуждения же о том, что Кублановский, дескать, на днях получил премию Солженицына, а роман Гандлевского вошел в букеровский шорт-лист и стяжал «малую» премию Аполлона Григорьева, являются не только обывательскими (стыдно сводить любую награду к ее денежному эквиваленту; еще позорнее — считать чужие деньги), но и дискредитирующими саму идею Государственной премии. Премии прочие, как и рецензии, упоминания, цитирование суть знаки, которые подает литераторское сообщество: если некое сочинение примечено коллегами и экспертами, если оно дискуссионно, то это серьезнейшее основание для внимательного к нему отношения.

«Невниманием», однако, тут ничего не объяснишь. Напротив, уверен, что члены комиссии по госпремиям все сигналы воспринимают, в «литературном сегодня» ориентируются и вполне способны отличить сокола от цапли. Они знают, что за каждым реальным писателем стоит более или менее влиятельная группа поддержки, что всякое значимое решение (награждение тех же Гандлевского, Кублановского, Валерия Попова) отзовется не только одобрением, но и свистом. И поэтому тоскливо выводят «нейтральный вариант». Предполагая недоуменные разговоры в кулуарах и нулевую публичную реакцию. Они правы: узнав о результатах, втягиваешь голову в плечи: стулья ломать (пусть невольно, но обижать почтенных избранников комиссии) нехорошо. И даже как-то глупо.

На самом деле «прятаться» наученная горьким опытом литературная общественность начинает раньше. Одни инстанции, загодя не веря в саму возможность осмысленного решения, манкируют правом выдвижения кандидатур. Другие, так же не веря, выдвигают «своих», полагая, что номинирование — достаточная честь. Третьи — просчитывают сторонние обстоятельства. Из них важнейшие — общий послужной список и «принцип очереди» (N лет прокатывали — дайте хоть в год N+1). Достойный писатель старшего поколения все-таки может в лауреаты выйти. (Но может быть отодвинут, как и случилось с Валерием Поповым. Кстати, как ни относись к его новейшим работам, сумма заслуг Попова повесомей, чем у лауреата Михальского.) Тем же, кто не достиг пенсионного возраста, лучше о государственном признании не думать. (Исключения бывают. Редко. И выглядят курьезно.)