Поэты не были бы поэтами, признай они, что на дворе нынче «полный порядок». Зло нынешнее агрессивно и привлекательно, ибо коренится во зле вчерашнем — о чем умно и точно говорила Ольга Седакова. Как в позднесоветскую эру человеку предлагалось не знать, в какой стране он живет, так нынче предлагается забыть о вине и раскаянии, без которых не может быть исцеления. Стихи Ольги Седаковой и Юрия Кублановского (как ни относись к их весьма несхожим творческим манерам) — это поэзия, слово, влекущее в горнюю высь и неотрывное от нашей страшной истории. «Неуместность» этих поэтов и привела их к особой награде — премии Александра Солженицына, писателя, всегда защищавшего жизнь, свободу и человека. А значит — и поэзию.

16/05/03

К вопросу о сострадании

Питерский рассказчик Валерий Попов — один из самых любимых прозаиков моей молодости. И тут я не одинок. Кто же не пленялся юмором Попова, его органической свободой, идеальным чувством повествовательного ритма, вкусом к жизни? Последние годы Попов пишет преимущественно не рассказы (хотя и такое случается), а повести. В повестях этих («Будни гарема», «Грибники ходят с ножами», «Очаровательное захолустье» и др.) много удачных «штучных» фраз, забавных несуразиц, зорких наблюдений, но безусловное писательское мастерство и не менее безусловная пестрота фактуры не избавляет их от печальной монотонии. Из опуса в опус движется грустный, но веселый, крепкий, но меланхоличный, жовиальный, но растерянный стареющий писатель. Как правило, называемый собственным именем (а если оно слегка зашифровано, либо опущено, то прототип все равно тут же опознается). Неуютно, зябко, печально. Спасительный юмор никого не спасает. Путешествия в дальние страны и по любимой родине — тоже. От литературы ни прибыли, ни радости. Держим осанку. И на бумаге, и в маячащей за текстом реальности. Держим — словно бы не зная зачем. Опубликованную «Новым миром» (№ 5) повесть «Третье дыхание» (окончание следует) по всем статьям следует назвать «еще одной». Но не получается. «Жизнь удалась, хата богата, супруга упруга!» Сам же когда-то это начертал! Теперь — отвечаем. Волокем эту фразу — хотя уже тяжело! Много раз повторяет Попов эту искрометную сентенцию — звучит она чем дальше, тем горше. Жена героя-рассказчика (повесть написана от первого лица — от лица известного стареющего писателя Валерия Георгиевича Попова) тяжело больна. Она алкоголичка, срывающаяся в безумие. Бытовой бедлам; истерики, фобии, бред; невозможность оставить «все как есть» и точно такая же невозможность принять разумное решение — отдать любимую в больницу. Впрочем, сколько веревочке не виться… Рассказчик все же «сдает» жену в Бехтеревку. Поможет? В июньском номере узнаем. Все-таки «Третье дыхание» — должно оно каким-то образом открыться! С младых ногтей знаю (и много раз несмышленышам объяснял): нельзя путать «автора» с «повествователем», а «жизнь» — с «литературой». Но, простите, если все описанное в новой повести Попова «соответствует действительности», то не мне — с моим благополучием — писателя судить. Если же это «обобщение» и «метафора», то… наверно, тоже не мне. От хорошей жизни такого не придумаешь.

А у кого нынче жизнь хорошая? И кто о чем-нибудь, кроме своих печалей, готов миру поведать? Сплошное «я» — сплошная «правда факта» в исповедальном соусе. В том же «Новом мире» Василий Голованов рассказывает о том, как утонул его двоюродный брат. В омут бросился — вытаскивать дочерей. Не спас. Три трупа. А до того ворох очень хорошо прописанных воспоминаний детства — замечательный дед-генерал и его память о войне, щемящая запретная любовь мальчика-рассказчика к кузине (родная сестра будущего утопленника, ныне жительница Австралии), колдовской лес, нашпигованный минувшей войной. Ее символ — заблудившийся во времени немецкий танк с «бессмертным» экипажем, что несколько раз является рассказчику. В детстве и в нынешнюю пору «кризиса среднего возраста». На последней странице танк этот наконец прорывает волшебное кольцо времени и, зримый лишь главному одинокому герою, устремляется к далекому Дюссельдорфу. Впрочем, рассказчик к моменту последней встречи с танком (повесть и называется «Танк») выпил немало пива, выкурил немало травки и пережил страшную смерть двоюродного брата. То есть танк, конечно, галлюцинация, но он реальнее дурной и обреченной смерти сегодняшней жизни. Тут бы и сказать о дурновкусной мистике, а язык не поворачивается. У меня никто не утонул, а Голованов всеми способами читателя заверяет: не выдумываю, все так и было, теперь остается одно — торговать холодильниками на пару с мужем еще одной (сильно младшей) кузины, к которой герой «Танка» тоже испытывает запретное влечение.

В 1994 по 2002 год в качестве кинодокументалиста работал в зонах боевых действий в Таджикистане, Чечне, Афганистане и Югославии. Участвовал в двадцати боевых и трех специальных операциях. Удостоен нескольких боевых наград. В 1995 году был ранен в Чечне, вследствие чего лишился ноги и веры в человечество. Рассказ Сергея Говорухина «Сто сорок лет одиночества» («Знамя», № 5) открывается обширным вступлением «От автора». Ни интонационно, ни по смыслу эта преамбула ничем не отличается от собственно «рассказа» — напряженного монолога, где воспоминания мешаются с метафизическими рассуждениями. Я писал эти записки долго. В разных местах. Дописываю сейчас в госпитале перед очередной операцией. Через два дня мне дадут тринадцатый по счету общий наркоз. Тринадцатый за семь лет.

Помню, как отчаянно боялся первого наркоза и, погружаясь в тягостную бездну безмолвия, думал только об одном: а если не вернусь? Если?

Потом привык. Не к наркозу — к ощущению утраченной связи с окружающим миром. Что он мне? Что я ему?

Что мы друг другу?

Если «что мы друг другу», то при чем здесь я? Не газетный обозреватель — это ладно (всем известно, что более бесчувственных и бессовестных людей, чем критики, земля не рождает), а читатель. Три несхожих автора (Попов, Голованов, Говорухин) настойчиво предлагают мне выкинуть из головы любые «литературные» критерии и подчиниться их боли. Невольно ощущаешь себя участником примерно такой вот пьесы: — У тебя жена пьет? — Нет. — А брат утонул? — Нет. — А нога на месте? — На месте. — Ну и приткнись. Достоевский и Толстой со мной так не разговаривают. Томас Манн и Фолкнер — тоже. Но печальнее другое: одолев в себе «литератора», сосредоточившись на «правде» и «исповедальности», в который раз устыдившись собственного благополучия (хотя вообще-то среди читателей наших журналов наверняка есть люди, с которыми жизнь обходилась не ласковее, чем с авторами «Третьего дыхания», «Танка» и «Ста сорока лет одиночества») — произведя все эти необходимые операции и смиренно приняв «что мы друг другу», ты с особой резкостью ощущаешь «литературность» и, извините, расчетливость «отчаянной» прозы. Как в метро — услышав Сами мы не местные… Ведь чувство сострадания пробуждается не благодаря, а вопреки фальшивым причитаниям и демонстрации увечий. Если пробуждается, то как раз потому, что понимаешь: не в словах и жестах тут дело, от хорошей жизни (чтобы ни сообщалось прессой о «нищенском бизнесе») на такое не пойдешь. Вот и журнальным повествователям сочувствуешь…

А игумену Ерму, иконописцу, богоискателю, ловцу человеческих душ, ревнивцу, путанику, а порой и интригану — герою романа Олеси Николаевой «Мене, текел, фарес» («Знамя») — сочувствуешь иначе. Как бедной Лизе, Обломову и доктору Старцеву. И не важно, «из головы» его Николаева выдумала или существовал такой монах «на самом деле». В умном и артистичном повествовании о делах монашеских и околомонастырских действуют живые люди, а автор хоть и тянет за собой биографический шлейф (я бы подрезал), остается прежде всего наблюдательным и добрым свидетелем душевных борений и трагикомических конфликтов. Нас не пугают, хотя временами — как и должно быть — становится страшно от оскудения любви. А временами — светло, ибо любовь из мира все-таки не ушла. И мне досадно, что автор или редакция позволили ознакомиться лишь с «журнальным вариантом», «конспектом романа», а не с его полной версией. Авось издаст кто-нибудь.

В «Новом мире» настоятельно рекомендую очерк Бориса Екимова «Четвертая сила» (о крестьянских проблемах) и статью Ирины Роднянской «Оглашенная в Лавре» (формально это рецензия на интеллектуально-церковный и, на мой взгляд, очень слабый роман Елены Чижовой, что печатался в 2002 году в «Звезде», но разговор тут идет совсем не об изящной словесности). В «Знамени» стоят внимания путевые заметки Натальи Ивановой «И так далее» (уж если non fiction, то пусть будет весело) и статья Сергея Чупринина «Граждане, послушайте меня…», каковой автор открывает цикл публикаций, призванный продолжить его одноименную книгу пятнадцатилетней давности. (Там портретировались герои нашего цеха — на новом витке Чупринин еще до персоналий не дошел, пока расчерчивает общий пейзаж.)

Самое сильное и радостное впечатление — переписка Лидии Чуковской и Давида Самойлова («Знамя»), но о ней надеюсь поговорить подробно по завершении публикации.

20/05/03

Кое-что про Петербург

Литераторы поведали о роковой любви к городу-юбиляру

Появление этой книги предсказуемо, как белые ночи в начале петербургского лета. Или осеннее наводнение. Или промозглый ветер на январском Невском. «Марсово поле не видно за Летним садом, но зато Петропавловка как на ладони. Спас на крови, Исаакий, на который уже давно никого не пускают, Ростральные колонны. Их вид и даль Финского залива вызывают немедленную потребность излить переполняющие души чувства, и мы начинаем наперебой фантазировать». Фантазируют не только детишки из рассказа Андрея Басова «Голоса», но и все авторы сборника «Мой Петербург», совместного продукта журнала ELLE и издательства «Вагриус». «Сбиваясь и завираясь», они рассказывают «немыслимые приключенческие истории», но не о дальних странах (то удел малышни), а о городе, всякое определение которого разом непреложно и сомнительно, первозданно и литературно, предельно личностно и общедоступно. Рассказывают, прекрасно понимая, что все уже проговорено.

«К юбилею Петербурга журнал ELLE задумал провести конкурс на лучший прозаический опус о великом городе объемом не больше 200 компьютерных строк… Конечно, нас предупреждали, что это безумие». Так Сергей Николаевич (автор идеи конкурса) объясняет, откуда и зачем взялся новый «петербургский хор». Спонсоров нашли, конкурс провели, премии раздали. И тогда Николаевич вкупе с Татьяной Толстой и Александром Тимофеевским сформировали концепцию будущего сборника: «Ради них, ради этих голосов, ради маленького хора петербургских любителей, прозвучавшего на этих страницах, был задуман наш конкурс и собрана эта книга». Составляла ее Елена Шубина, но «любителями» дело, конечно, не обошлось. Во втором разделе — «Конкурс–ru» — приметны неплохо знакомые имена (например, Ксения Букша, Кира Ласкари, Дарья Симонова, Татьяна Москвина, Самуил Лурье, Юрий Петкевич…), но есть ведь еще и первый раздел — «Лица».

Лица — это, понятное дело, VIP'ы, без которых и юбилея не отпразднуешь, и книги не продашь. Все на своих местах: Андрей Битов (будто не читали мы «Пушкинского дома») и Борис Гребенщиков, Александр Кушнер и Сергей Юрский, Генриетта Яновская и Кама Гинкас. От «ахматовских сирот» — Дмитрий Бобышев и Анатолий Найман, от Поповых — Валерий и Евгений, от музеев — Михаил Пиотровский и Владимир Гусев, от «авторов концепции» — Толстая, Тимофеевский и (за компанию, иначе нельзя) Дуня Смирнова. От постсоветского информбюро — Леонид Парфенов, который в ленинградском университете болгарский язык выучил. Одни сами эссе сочинили, другие расщедрились на интервью.

В общем и целом все красиво. Изысканно. Тонко. Белая бумага, нетривиальная гарнитура, импозантные фотографии и классические стихи ненавязчиво иллюстрируют новейшую прозу. Конкурсная, право слово, не хуже внеконкурсной. Правдиво свидетельствует Николаевич: «Литературы» почему-то совсем не хотелось. Хотелось жизни!» Хотелось «про нищие анфилады питерских коммуналок, про страшные черные пещеры, в которые превратились некогда роскошные парадные, про бледную наготу ленинградских бань…» Месседж был уловлен. Или иначе: заказ соответствовал общественным настроениям. «Чтобы получить премию, нужна «самостоятельность и оригинальность». То есть писать об уютном «фабержовом» детстве, монокле отца, материной шали, Тенишевском училище и прочих постнатальных радостях (вариант: сломанные коньки, вязаная шапочка, первый раз в Эрмитаже или секции шахмат Дворца пионеров) — ход проигрышный.

Цитаты тоже отменяются». Вы думаете, Сергей Полотовский и впрямь рассуждает о том, как можно получить премию? Или что он над конкурсной затеей измывается? Ничуть не бывало. Это все про Петербург. Про невозможность писать о нем и равную невозможность не писать. Про общую беду (счастье) всех, кто заражен Петровым наваждением, состоящим из вязаных шапочек, роскошных фасадов, испаряющихся денег, больных сновидений и неумолкающих стихов. И не проверяя скажу: «Адмиралтейская игла» была и остается царицей цитат. Даже если не упоминается вовсе.

«Поезд из Петербурга в Москву идет девять часов. Она говорит, что за эти девять часов меня разлюбила». Финал рассказа Валерия Панюшкина «Еся» может почитаться смысловым итогом коллективного литераторского приношения городу нашей мечты.

23/05/03

Правда поэта

Издана новая биография Мандельштама

О Мандельштаме пишут сейчас не много, а очень много. Пишут увесистые монографии и комментаторские заметки, эссе и трактаты. Обнаруживают реминисценции и отвергают найденные, созидают мифы и их разоблачают. Трактуют иудейские, античные и христианские мотивы, сопоставляют с Данте, Пушкиным и газетными передовицами, не обходят вниманием эротику, политику, философию и гастрономические пристрастия. Ерунды печатается, конечно, больше, чем работ достойных, но и сделано совсем не мало. В таком контексте появление «еще одной» книги о Мандельштаме провоцирует настороженность. В нашем случае — лишнюю.