Специальный выпуск «Нового литературного обозрения» (№ 59) называется «Другие истории литературы». «Другие истории» азартно рассказывают как корифеи гуманитарного истеблишмента (оба Гаспарова — наш Михаил и заморский Борис, Лев Гудков с Борисом Дубиным, Дубин с Абрамом Рейтблатом, Михаил Ямпольский, Александр Эткинд, Николай Богомолов и проч.), так и пытливая молодежь. Действо разворачивается «после — систем, нации, литературы, дисциплин, бинарности, канонизации, контекстов, энциклопедизма и конференций» (названия разделов). Уже слыхали: чего не хватишься, ничего нет, но какое же пленительное «другое» открывается восхищенным взорам. Читаешь (кто лучше пишет, кто хуже) и думаешь: а нельзя ли с какой-нибудь «не другой», той, историей ознакомиться. Ладно, шучу, не с «историей», с современным учебником, что не стыдно было бы студентам давать. (На лист раскатана полемика с газетной заметкой, где говорилось, что сегодняшнее переиздание «Истории древней русской литературы» Н. К. Гудзия — дело сомнительное. Ключевой контраргумент — «лучше нету». Сила!) Нет, наш удел — «другое». Когда за учебник выдают старую монографию (под соросовский увесистый грант), репринт бежит за репринтом, семинарские этюды конкурируют с кухонными эссеями, тысячный раз со смаком возглашается прибытие гонца из Пизы, «дискуссионность» идет за самодостаточную ценностью, а Солженицын всерьез «разбирает» Нагибина.

22/04/03

Все проще

Борис Стругацкий опубликовал новый роман

Роман Бориса Стругацкого «Бессильные мира сего» (СПб., «Амфора»; вскоре книга появится и под маркой московского «Вагриуса») — вещь удачная, а не только привлекательная. С привлекательностью («культовостью») и так все ясно: кто же не знает, что «С. Витицкий», сочинивший семь лет назад «Поиск предназначения, или Двадцать седьмую теорему этики», — это Стругацкий (ныне секрет Полишинеля демонстративно раскрыт на задней обложке), ну а старая любовь не ржавеет. Если кто-то всегда готов встречать на ура новые работы Аксенова, Битова, Искандера, то что уж говорить об авторе (соавторе, полуавторе?) «Понедельника…» и «Улитки на склоне»? К клановой истерии фантастофилов (зачастую равнодушных к прочей словесности всех времен и народов) дела не сведешь. Я, например, к фантастике (сколь угодно «философской» или «социально острой») с детства был равнодушен, а запойно читал не только «Обитаемый остров», но и «Полдень XXII века» (до сих пор люблю), и «Жука в муравейнике», и «Волны гасят ветер». Так что когда появился «Поиск предназначения», тут же в него вцепился, хотя поздняя проза Стругацких («Отягощенные злом», «Град обреченных») восторга не вызывала, казалась (и кажется) слишком «рантьерской» и в то же время кокетливо демонстрирующей «продвинутость», самодовольной (во как умеем!) и подлаживающейся к чаяниям прыткой молодежи, мнящей себя если не «люденами», то «гадкими лебедями». Сходные чувства вызвал и первый роман «С. Витицкого» — перекрученный, затянутый, туманный и слишком логично следующий из наработанного. Поэтому нападки на автора, якобы служившего у брата подмастерьем, а теперь явившего слабину, изумляли не только бестактностью, но и глупостью. Чего-чего, а фирменно «стругацкого» почерка в «Поиске предназначения» хватало (как хватает индивидуальных примет в поздних сочинениях Петрушевской, Войновича или Валерия Попова).

Вполне «по-стругацки» сделаны и «Бессильные мира сего»: неостановимое горчащее шуткарство, парадоксальный сюжет, культ дружества и ученичества (с его неизбежными издержками и полуразоблачением), усталая мудрость, энергичные диалоги, дразнящие сюжетно-смысловые лакуны, заполнить которые надлежит внимательному читателю (коли есть охота), игра случайностей, дискредитированный (а на деле — лишь замаскированный, но несгибаемый) оптимизм. Сюжет пересказывать не стану: я вряд ли распознал все его извивы, а самостоятельное разгадывание фабульных каверз (ведущее к обнаружению этико-философских парадоксов) и есть главная приманка. Суть дела сводится ко всегдашней стругацкой проблеме «прогрессорства» — вмешательства в чужие дела (или сознательного строительства собственной судьбы). Не вмешиваться (не строить) невозможно, потому что человек награжден творческой активностью, — вмешиваться рискованно, потому что дров по дури наломаешь или станешь игрушкой в руках зловещих сил. К тому же наши альтруистические порывы могут быть замешаны на вполне эгоистическом интересе. А своекорыстие может базироваться на добром фундаменте (к примеру, желании спасти бесконечно дорогого тебе человека) и подсвечиваться надеждой на высшие соображения (к примеру, испытание прочности союзников, которые твоей волей оказываются подставленными, но зато могут свои таланты сполна реализовать). Примерно так и складываются отношения таинственного сэнсея и его лучших учеников, в каждом из которых он некогда открыл удивительный дар. Антураж — политико-криминальная реальность наших дней (мафия, выборы, охранка, новые русские…). Заветный слоган «все сложнее» почти срывается в вопль ведьм из «Макбета» — Зло есть добро, добро есть зло/ Летим, вскочив на помело!

Все-таки почти. Хотя в последней главе под знаковым названием «Совершенно нет времени» герои и летят (правда, в автомобиле) навстречу новым авантюрам, их решимость мотивирована не цинизмом и взаимным разочарованием, оснований для которых больше, чем достаточно, не слепым подчинением зову судьбы или личной страсти, а какими-то иными — неясно обозначенными, но высокими — побуждениями. Все, конечно, в очередной раз «сложнее» (сорок бочек парадоксов на тему не растут уши выше лба), но на самом-то деле — проще. Интонация, обаятельные типажи интеллигентных героев, сюжетный темп — все это, словно бы вопреки «мудрой» концепции, властно напоминает о классической прозе Стругацких. Тех, что не боялись прямолинейности и идеализма, умели отличать подлинную сложность бытия от скользкой демагогии (да, все и всегда сложнее, чем кажется любому, сколь угодно умному и честному, писателю, историку, ученому, не говоря уж о политиках, но отсюда не следует, что удел человека — приятие мерзости) и верили в глубинную правоту и изрядно напортачившего на Саракше «сопляка» Максима Каммерера, и обнажившего — вопреки всем правилам — меч Антона-Руматы, и наивных героев «Полдня XXII века», и оживающего, дабы принять реальный вызов времени, старика Горбовского («Волны гасят ветер»).

Борис Стругацкий слишком хорошо знает об ограниченности человека и причудах исторического процесса, чтобы принять столь дорогой многим (и столь дешевый) тезис о полном бессилии личности и тотальной бессмысленности истории. Лучше бы, конечно, поменьше слушал «учеников», изо всех сил старающихся обернуть «сэнсея» помесью «многоуважаемого шкафа» и собственного клона. Но что поделать, если искренняя и творческая любовь к будущему неотделима от надежды на превращение гадких утят в белокрылых лебедей?

25/04/03

Из жизни идеологов

«Новое литературное обозрение» выпустило две до больного актуальные книги. Одна — позитивная, «указующая путь», ориентирующая на опыт свободного мира. Другая — историческая, осмысливающая родные беды, ненавязчиво предостерегающая от их возможного повторения. Достоинства давней пламенной публицистики Айн Рэнд и основательной, стремящейся соблюсти принцип «без гнева и пристрастия», исторической монографии Николая Митрохина для человека, приверженного свободе и культуре, совершенно бесспорны. Тем важнее задуматься над проблемами, которые авторы выносят за скобки, вероятно, полагая «совершенно ясными».

Айн Рэнд — псевдоним, прославивший российскую уроженку Алису Розенбаум (1905–1982), что, покинув отечество в 1926 году, сделала в США фантастическую литературную карьеру. Четыре ее романа стали бестселлерами, а последний — «Атлант расправляет плечи» (1957) — едва ли не самой читаемой книгой англоязычного мира. (Русский перевод его, появившийся в Петербурге шесть лет назад, бурной реакции не вызвал.) Романы, памфлеты и статьи Рэнд сделали ее культовой фигурой — ненавистной для левого истеблишмента, гуру — для «правых» либералов, адептов свободы и рынка. (Из верных учеников Рэнд наиболее известен Алан Гринспен, нынешний глава Федеральной резервной системы США.) Неудивительно, что в серии «Либеральное наследие» появился сборник статей Рэнд «Апология капитализма». Столь же естественно, что предваряет его «апология Рэнд» работы культуролога Александра Эткинда, свято верящего, что «в XXI веке альтернатив неолиберализму не предполагает никто, кроме смертников».

Оно бы и замечательно, да только «смертников» многовато, а «умирать» они вовсе не собираются. Апология капитализма, разворачиваемая Рэнд в работах философских, социологических, посвященных конкретным поворотам политической истории и художественной литературе, последовательна, наступательна и убедительна. Строится она на простых посылах: А есть А, истина объективна, человек свободен и ориентирован на благо для себя, коллективизм, мистицизм и альтруизм ведут к подавлению личности, экономическому застою и тирании, капитализм — единственный в истории (и никогда сполна не реализованный) тип свободного общества, социализм и государственничество — это смерть. Все это излагается ясно, резко и методично. Бескомпромиссность, серьезное отношение к идеологии и немодное презрение к «спасительной» иронии вызывают уважение. Доктринерский тон и привычку ссылаться на свои романы как на высший авторитет извинить легко. В сущности, тексты Рэнд рождают лишь один вопрос: как быть с теми, кто смотрит на мир, общественные отношения и человека иначе, чем «лекарь-капиталист»? Они ведь существуют. И действуют весьма энергично. Почему-то при капитализме — как и до его пришествия — эгоизм бывает не только «разумным». Любимый лозунг Рэнд — «не мешайте!». Но ведь мешают же! Вполне обыкновенные люди — включая тех, что прочитали кучу умных книг. Рэнд уверена, что человек разумный не будет действовать себе во вред, а вся пагуба идет от интеллектуалов, замутивших изначально здоровые головы. Совсем не желая защищать злокозненных умников (хотя и среди них разные попадаются), спросим: а в них-то дурь откуда завелась? Коллективист Чернышевский, помнится, тоже гимны «разумному эгоизму» пел и твердо верил: уж после его книги публика скорехонько уразумеет, что ей делать. Уразумела. С далеко идущими последствиями.

Эткинд утверждает, что Рэнд страстно любила Достоевского. Наверно, так и было, хотя в суждениях Рэнд об авторе «Братьев Карамазовых» нет ни глубины, ни оригинальности. Вероятно, потому, что Достоевский — столь точно видящий ужас коллективизма-социализма — не сводил к нему проблему человека и знал, что свобода еще как может оборачиваться своей противоположностью. Вне зависимости от «среды» — по воле человека, открытого добру и злу (а не только правильным наставлениям). Очень хорошо, что статьи Рэнд теперь доступны русскому читателю. Возможно, кому-то они прочистят мозги. Но это, увы, не избавит нас от очередных каверз истории, что не только страшнее, но и объемнее любой сколь угодно разумной и привлекательной утопической догмы.

Одной из антитез либерализма у нас традиционно (и не всегда доказательно) мыслится национализм. До поры сей феномен лишь обличался, высмеивался и демонизировался — что особого успеха не принесло. Напротив, именно после десяти лет победительного западничества (имею в виду доминирующую идеологию) мы «вдруг» увидели национализм воочию. Причем в самых зловещих формах и на самых разных уровнях (властные инстанции, интеллектуальный салон, подворотня). Похороненный «монстр» умирать, оказывается, вовсе и не думал. Тем важнее осмыслить его генезис, структуру и эволюцию, что и стало предметом книги историка Николая Митрохина «Русская партия. Движение русских националистов в СССР. 1953–1985 годы».

Митрохин проанализировал множество печатных и архивных источников, характеризующих скрытое, но влиятельное бытие так называемой «русской партии» в позднесоветский период. Немало сведений он почерпнул в личных беседах с ее передовыми бойцами — функционерами и подпольщиками, идеологами и литераторами, ревнителями старины и разоблачителями сионизма. Картина, как и следовало ожидать, получилась пестрая.

К «национализму» были причастны люди самых разных масштабов и статусов: от партийного начальства (вплоть до иных членов политбюро) до люмпенизированной молодежи, от убежденных антикоммунистов, плативших за свои убеждения изрядными лагерными сроками, до преуспевающих «мастеров искусств», от благородных наследников изничтожавшейся большевиками культуры до корыстных проходимцев, умело наваривающих капитальцы на «запретных плодах». Озабоченная «стабильностью» позднесоветская система (в особенности — при Брежневе) строилась на последовательном лицемерии (кабинетно-телефонные решения весомее официальной идеологии), беспринципности (сегодня важно одно, завтра — другое) и корпоративности, оборотной стороной которой была непрекращающаяся интриганская свара в верхних эшелонах власти. Именно поэтому «русская партия» (как и партия «либеральная») всегда была и «перспективной» и «сдерживаемой». Именно поэтому обе верхушечные подструктуры нуждались в поддержке творческой интеллигенции (и поддерживали — в меру сил и до времени — ретивых умников). Именно поэтому «провалившийся» функционер в какой-то мере сохранял свои позиции, перемещаясь, к примеру, в сферу издательскую (как то было со многими «патриотичными» аппаратчиками) или на дипломатическое поприще (так ждал своего часа в Канаде будущий «архитектор перестройки» А. Н. Яковлев). Именно поэтому тошнотворная смесь тоски и стыда настигает нас при знакомстве с собственной новейшей историей, что так властно вмешивается в сегодняшнюю жизнь.

Дело не в том, что «национализм» плох. Борьба за свободу совести, защита памятников русского зодчества, обнародование трудов великих писателей и мыслителей, освобождение гуманитарной мысли от марксистских и квазимарксистских схем и просто воспитание национального достоинства — да мы бы собой не стали без этих свершений! Дело в том, что, когда забывается великое правило «волка на собак в помощь не зови», грязь неизбежно входит в состав взыскуемого результата, ценности деформируются и дискредитируются, общественное сознание мутится, а зло одерживает очередную победу. Чего стоило цековское понимание «свободы», «демократии» и «дружбы народов» и как оно аукается по сей день, тоже понять не трудно.