Темные — нищие с желтыми лицами, чуждые всему человеческому, похищающие детей и превращающие их в нелюдей — движитель революции. Политики и поэты, левые и правые суть марионетки. Трогательные, гениальничающие, каждый со своей правдой. Пышная «опера» подчинена жуткой подземной машинерии. Пока умники ломают комедию из-за букв, темные набирают силу, а в час Х пускают большую кровь — затем приходит новое, во много раз страшнее прежнего, рабство. Так случилась смута 1918 года, итогом которой стал сталинский СССР, — та же напасть выползла на рубеже 1980–1990-х. У нас пока «опера», но тем, кто, подобно Ятю, вовремя не дернет из этой страны, скоро мало не покажется. Спасется бездомный бродяга, ненужный, несчастный и мудрый, как умерщвленная буква. И нечего уповать на мудрость идеологов, прагматизм политиков и гений художников. Все — включая большевиков — милейшие люди, все сеют зло.

Вот почему «оперные» писатели (Хлебников, Маяковский, Горький, Шкловский, Ходасевич; тенями мелькают Вагинов, Заболоцкий, Есенин и кое-кто еще) — гротескные, мелкие копии прообразов. Вот почему гениальность Блока подается как только болезнь. Вот почему в романе нет ни тех, кто принял Революцию (видя кровь, грязь, если угодно, темных) как счастье, принял, ошибаясь, но бескорыстно, свободно и творчески (Пастернак, Мандельштам; да тот же Ходасевич 1918 года), ни тех, кто твердо разделил революцию и Россию (Ахматова). Вот почему — смакуя «совпадения» — можно игнорировать единственную правду Ленина, признание творимого им эксперимента — неслыханным, и уравнивать выпадение из истории (каковая совсем не рай) с мучительным возвращением в нее из коммунистического ада.

Скажут: это идеология, интеллигентские споры, пена на губах, а где роман? Как где — там же, где «Кысь» политической противницы Дмитрия Быкова Татьяны Толстой. Сказал ведь — одинаковые вещи. Сытные. Осанистые. Избраннические. Затянутые — сие зависит не от количества страниц. С удачными фрагментами (есть, есть они у Быкова — например, пародийный конспект советского романа про гражданскую войну), стремлением лихо завернуть сюжет (увы, не дается), потачками интеллектуалам («угадай мелодию», прототип, цитату), салонной говорливостью и благими намерениями. Я ведь верю, что Быков мечтал не об имитации, а о большой прозе. Толстая хотела того же. Какая «территория» вымощена благими намерениями, знают все.

P. S. Почему при эпиграфе к первой части Ходасевич назван Вячеславом, уразумел: в «опере» Владислава Ходасевича изображает Вячеслав Казарин. Но почему в прологе издатель «Нового времени» Алексей Суворин именуется Александром, смекнуть никак не могу.

17/04/03

Поговорим просто так

Издательство «Время» приступило к Собранию Фазиля Искандера

В советские времена издание Собрания сочинений для современного писателя было главной наградой. Почище среднего ордена и государственной премии. (Премия ленинская и звезда героя социалистического труда предназначались для самой-рассамой номенклатуры. Тут губы нечего раскатывать.) Побрякушки тешат душу (и то не всякую), а гонорары, растущие в прямом соответствии количеству томов, счастливо преображаются в дачи, квартиры, машины и прочие весомые радости. Вне зависимости от того, раскупает ли самая читающая страна пронумерованные книжки в серийных переплетах. Да и раскупали (доставали, выбивали) всегда дефицитные подписки: в приличном доме должна быть приличная библиотека, а приличные писатели — это те, кто наваяли собрание. Так формировалась неповторимая цветовая палитра «стенок», строились в ряды книжные комплекты — зеленые, красные, синие, худлитовские, правдинские, молодогвардейские, Диккенс, Островский, Симонов, Марков… Кажется, только четырехтомники кандидата в члены политбюро ЦК КПСС Шарафа Рашидова (гауляйтера Узбекистана) и академика-секретаря Отделения литературы и языка АН СССР Михаила Храпченко (гауляйтера отечественной филологии) можно было просто так купить в магазине. Естественно, что хорошему живому писателю к собранию было пробиться почти невозможно (секретарей в СП СССР хватало) — и двухтомное «Избранное» считалось подарком. Случались, конечно, «прорывы» — например, Астафьев, Распутин, Тендряков (если не путаю), Трифонов (кажется, посмертно)… В позднюю перестройку (вослед Булгакову и Пастернаку, наряду с Гофманом) дошло дело и до Битова с Искандером. А потом… Потом начатые при старом режиме собрания ухнули в небытие вместе с системой. Какое на втором томе, а какое и на первом.

В новые времена книгоиздатели за собрания берутся, но с большой осторожностью. Серийное оформление — да (неискоренима наша любовь к шеренгам — сам я такой), а вот нумерация на корешках — как когда. Вдруг смелая фирма лопнет на втором томе? Да и обыватель переборчив стал — вдруг возжелает обзавестись лишь одним томом (остальное в россыпи имеется, а денежка счет любит). «Изограф», к примеру, так опубликовал почти всего Аксенова, «Эксмо» выдает томик за томиком Наймана, «АСТ» — Слаповского. Вроде и собрания, и не совсем. Вообще же, коли вглядеться, процесс идет: издали в последние годы и Астафьева (весьма основательно, но в далеком Иркутске), и Петрушевскую, и Владимова, и Евтушенко, и Битова (кажется, во всех возможных комбинациях). «Вагриус» печатает пятитомник Вознесенского, «Материк» недавно принялся за Маканина. И потому появление первого тома Собрания (привычное дополнение — «сочинений» — ушло в подтекст вместе с нумерацией книг) Фазиля Искандера видится закономерным. Но от того не менее радостным.

Искандер — писатель неровный, но очень обаятельный и предназначенный для всеобщей любви. И конечно, его «суммарное издание» не останется незамеченным. Во-первых, это хороший повод вновь насладиться незабываемыми историями о Чике, козлотурах и дяде Сандро. Во-вторых, встреча с Искандеровой прозой неизбежно одаривает воспоминаниями о том, как и в каком контексте его истории впервые читались (зачастую вслух, на добрых кухонных посиделках), пересказывались, утепляли промозглую позднесоветскую тоску. В-третьих, движение писателя — с привалами, зигзагами, возвращениями назад, опережением одной эпохи и бронзовением в другой — любопытно и сама по себе. Странствовать с Искандером нам и предлагает издательство «Время»: первый том Собрания называется — «Путь из варяг в греки». А открывает его «Начало»: Поговорим просто так. Поговорим о вещах необязательных и потому приятных. Поговорим о забавных свойствах, воплощенных в наших знакомых…

Конечно, поговорим. Только, наверно, этому веселому и неспешному (на десять томов) разговору не помешали бы хронологические вешки — даты под рассказами. А того краше — справки о первых публикациях, не всегда, кстати, имевших место под сенью родных осин. Без вступительной статьи обойтись можно (хотя об Искандере прекрасно писали яркие критики — Александр Лебедев, Станислав Рассадин, Наталья Иванова, Марк Липовецкий…), а лазить в справочники, дабы узнать, когда появились на свет «Тринадцатый подвиг Геракла» или «Софичка», как-то не хочется. Понадеемся, что хотя бы десятая — закодированная словом «Паром» — книжка от этой напасти нас избавит, придав Собранию еще большую ценность. А пока поговорим просто так.

21/04/03

Кругом одни «другие»

Два мартовских журнала доказывают, что лавры Петра Вайля и Александра Гениса, сорвавших бурный аплодисмент за «Русскую кухню в изгнании», многим спать спокойно не дают. В «Дружбе народов» (№ 3) Александр Тимофеевский (старший) печатает «Кулинарию эпохи застолья» (Пельмени на маргарине, Первый плов и прочая Наливка рябиновая); в «Октябре» (№ 3) Анатолий Найман и Галина Наринская вводят публику в «Процесс еды и беседы» (100 кулинарных и интеллектуальных рецептов — пока отработаны только кофе и омлеты, но продолжение следует). Кухарные инструкции перемежаются остротами, мемориями и философизмами (у Тимофеевского — поменьше, у соавторов — погуще). Зачем талантливые люди играются в эти игры, понять не могу. («Приватность» демонстрируют? «Внутреннюю свободу»? Каждую строчку — включая ненаписанные — на вес золота ценят? — Все как-то жидко смотрится.) Зато догадываюсь, почему журналы позволяют себе такой цирк. Дело не в заманивании читателей (так в запрошлом веке «Московский телеграф» печатал картинки мод — смотри на сей счет бессмертную поэму «Граф Нулин») — кулинарных наставлений на лотках хоть залейся и не сыщешь глянцевого журнала, где бы всякие випы не рассказывали, как они мелко рубят петрушку, вливают в уху стакан шабли и ужасно любят тюрбо. За попсовым комсомолом не угонишься (пионеры Вайль с Генисом эту пенку уже сняли) — ларчик открывается проще: любезным авторам отказать невозможно (хоть выписку из медицинской карты принесут), а печатать в общем-то нечего. В том же «Октябре» обзавелись рубрикой «Внеклассное чтение» — Дмитрий Бак, доцент самого амбициозного гуманитарного факультета страны («истфил» РГГУ), ритуально поплакавшись на то, что студенты современных писателей не читают, а литературная критика варится в собственном котле, выводит на арену участников своей студии, с коими он игрался в последнюю букеровскую премию. Получаем пять вяловатых эпигонских опусов о романах, худо-бедно, но обсужденных — пять индульгенций выдано начинающим профессионалам (вот вас и в журнале печатают, вот вы и востребованы!). Все при своих: «игровое обучение» заменило нормальную лекционно-семинарскую работу, «свежие голоса» заполнили десять страниц. Причем тут читатель, ждущий экспертизы или скандала, полемики или возведения концептуальных вавилонов? Впрочем, две референтные группы мимо инициативы Бака не пройдут. Во-первых, те писатели, что всегда обижены на критиков (за то, что таковые вообще по земле ходят) и свято уверены: прямой контакт с читателем (каковому гады-критики изо всех сил мешают) мигом обернется торжеством справедливости (всенародным признанием, миллионными тиражами и Нобелевской премией). Во-вторых, это литературные обозреватели, каковым — знамо дело — что яичница с артишоками, что самопальный букер, что имитация историософии от Владимира Кантора («Санкт-Петербург: русская империя против русского хаоса» — оцените «свежесть» идеи!), что имитация прозы от Михаила Тарковского («Кондромо»), вялого и холодного эпигона Юрия Казакова, из которого старательно и безуспешно не первый год лепится «значительное лицо». Такой вот «Октябрь».

В «Дружбе народов» есть все же тонкая повесть Александра Васюткова «Сим-сим» (о себе, конечно, но с живым чувством ушедшей Москвы и экзистенциальной болью — читать стоит) и внятная статья Анны Кузнецовой «Неостановимый авангард. Премия Андрея Белого. Поэтическая серия издательства «НЛО»». Это, говоря по-нынешнему, гарнир. А «главное блюдо» — начало романа Бориса Голлера «Возвращение в Михайловское». Никаких метафор — роман про «наше все». С прогрессивной трактовкой «образа Арины Родионовны»: Хочешь девку нынече какую-нибудь?.. Я ее намою тебе — как вылижу!.. Видел, как они на тебя глазели? Точно диво дивное!..

Олег Чухонцев аккуратно разделил свои стихи между апрельскими выпусками «Знамени» («Меликой и вокабулами») и «Нового мира», в коем состоит членом редколлегии («По мосткам, по белым доскам…»). Удивительный маневр. Означающий, по-моему, доброжелательное равнодушие к журналам (что тот солдат, что этот) и полное равнодушие к читателю (захочет — найдет; обозреватели обозреют). Подборки, разумеется, должно читать вместе — большой поэт трудно, превозмогая тревогу и неуверенность, но счастливо ищет новый звук, ориентируясь то на прозу, то на молитву, то на русские эквиваленты античных метров. Самое время бронхи свои продуть,/ легкие продышать и прочистить горло/ меликой и вокабулами — и в путь/ мысленный за химерой. // Чаю заварим с мятой, накроем стол,/ яблочный пай нарежем, тетрадь раскроем./ Может, хвала Алкею, и наш глагол/ Небу угоден будет. Или: Участь! Вот она — бок о бок жить и состояться тут./ Нас потом поодиночке всех в березнячок свезут,/ и кукушка прокукует и в глухой умолкнет час…/ Мати Божия, Заступница, в скорбех помилуй нас.

«Знаменские» выигрыши (не считая Чухонцева) — подборки стихов Евгении Извариной и Максима Амелина, «49 дней с родными душами» Александра Давыдова (сын Давида Самойлова вспоминает мать и отца) и «Роттердамский дневник» покойного Бориса Рыжего (оба материала в рубрике Non fiction), мемуары Владимира Арро «Не смотрите, никто не пришел!» (о том, как накатывала и откатывалась «новая волна» позднесоветской драматургии — занимательные дела тогда творились в театрах, журналах, Минкульте и ЦК КПСС) и принципиально важная статья Натальи Ивановой «Клондайк и клоны. Заметки о способах литературного размножения» (об инерции, равно властной над «молодыми» и «мэтрами», о самоповторах, о литературном карьеризме и прочей тоскливой и влиятельной дури). О прочем — включая подборку коротких новелл-притч Владимира Березина «Тридцать девять слов» — умолчим.

«Новый мир» (№ 4), кроме Чухонцева, может предъявить повесть Анатолия Азольского «Глаша». Повесть «шпионская» и «экзотическая» (герой — морской атташе СССР в некой южноазиатской стране, где происходит военный переворот), на мой взгляд, нашему Ле Карре больше удается советская фактура (букероносная «Клетка» и «Облдрамтеатр», прошлогодние «Диверсант» и «Белая ночь»), но драйв, сюжетное напряжение и стилевую энергию писатель выдерживает и в более «навороченных» опусах, вроде «Монахов» или сегодняшней «Глаши». Ко времени пришелся «комментарий» Аллы Латыниной «Я играю в жизнь» — о Лимонове как литературно-политическом акционисте. А еще Александр Солженицын пополнил «Литературную коллекцию» «Двоением Юрия Нагибина» — чудны дела Твои, Господи!