В кратком предисловии Чупринин, сообщив, что словарь содержит биобиблиографические справки, «посвященные всем без исключения авторам, переводчикам, редакторам, издателям (в том числе зарубежным)», которые были причастны русской литературе в интервале меж 1985 и 2001 годами и оказались в поле зрения составителя, не раскрывает главной тайны: сколько же все-таки народу занято сейчас русской словесностью? Убоявшись сбиться, я предпочел простому счету приблизительный расчет. На редкой странице встретишь меньше семи персоналий. (Бывает, конечно, и по три — если натолкнешься на ушлого детективщика, что гонит по роману в месяц. Но бывает и по двенадцать-четырнадцать — если алфавит свел нескольких «однокнижных» авторов.) Приняв за среднее количество авторов на странице восьмерку (по ощущениям — больше) и умножив ее на 1500, получим ответ: литераторов у нас как минимум двенадцать тысяч. (Думаю, что больше.) Разумеется, кто-то из пишущей братии оставляет это странное дело, а кто-то, увы, умирает. Но, кажется, это не сильно влияет на общий расклад — сужу не только по справочнику, где совсем не мало «свежих имен», но и по общим наблюдениям.

Любая рецензия на любое крупное справочно-иформационное издание может именоваться так же, как погромный окрик, которым некогда орган ЦК КПСС отреагировал на один из томов Краткой литературной энциклопедии, — «Энциклопедия ошибок». Двухтомник Чупринина такой рецензионный заголовок прямо провоцирует: у кого-то из сочинителей дата рождения сведена к году, кто-то обделен ею вовсе, кто-то скончался, числится живым, кто-то представлен именем без отчества, кто-то — инициалами. Хватает и лакун (среди которых есть досадные), и ошибок (иногда связанных с изобилием однофамильцев). Гляжу со своей колокольни — заполучив книги, тут же стал выискивать друзей и знакомых (преимущественно — литературоведов) и не раз огорченно ахнул. Полагаю, что сходные чувства испытают и другие читатели, более осведомленные о положении дел в иных краях «республики словесности». Неужели составитель такой реакции не предчувствовал?

Уверен, что не только предчувствовал, но прямо ее предполагал. И все же делал свое благородное дело — составлял огромный, жизненно необходимый и обреченный на исправления черновик адрес-календаря российского Парнаса. Потому что черновик этот, уже серьезно облегчающий поиски информации о том или ином литераторе, одновременно служит фундаментом будущих справочников. Хочется верить, что они появятся (впрочем, как знать) и будут лучше, но и строителям их работать будет легче, чем Чупринину, который в одиночку взялся запечатлеть весь мир новой русской литературы. Разумеется, не совсем в одиночку — Чупринин благодарно называет несколько десятков людей, живущих по разным городам и весям России и за ее пределами, что помогли ему «в сборе, проверке и обработке информации». Но все же дерзкий масштабный замысел и его доведение до ума (и до издания) — заслуга составителя. Думая о котором, не знаешь, чем восхищаться больше: отвагой или упорством. Есть тут аромат извечного русского сюжета, когда некая супермахина успешно конструируется на кухонном столе, не очищенном от хлебных крошек и кофейных пятен. Есть — и это придает двухтомнику особое обаяние. И говорит главное о его авторе: Чупринин очень любит русскую литературу. Ту, которая, по его же удачному выражению в одном из интервью, у нас одна.

То есть как это одна? Уверен, что много кого раздосадует соседство больших художников с поставщиками бульварного чтива, поэтов, романистов и драматургов — с какими-то там переводчиками, юмористами, филологами, публицистами, песенниками, критиками, наконец, но совсем не в последнюю очередь, представителей полярных идеологических группировок. (Крупного писателя, что мыслит и пишет не по-нашему, сцепив зубы, «признать» мы можем, но человек со скромным дарованием из чужого лагеря вызывает безусловное отторжение. Зато «нашим сукиным сынам» лыко в строку ставить не положено.) Уже слышу: это не русская литература, а парад графоманов. Что делать: во все века (включая те, что позднее были сочтены «золотыми») хороших писателей было гораздо меньше, чем плохих. И во все века в словесности шла борьба партий, сложно соотнесенная с политико-идеологическими баталиями. А литература была одна. При Ломоносове, костерящем Сумарокова и Тредиаковского, так, что хоть в «Русском журнале» публикуй, при Пушкине, при Толстом, при нас, грешных.

В Чупринине сознание (ощущение?) этого единства живет. Не вопреки, а благодаря отчетливости его литературной позиции (без которой не мог бы он почти десять лет вести лучший журнал России «Знамя») и вере в «ценностей незыблемую скалу», что выстроила его прекрасные «портретные» книги — «Крупным планом» (1983, о поэтах) и «Критика — это критики» (1998). Надеюсь, что чувство единства литературы присуще многим представителям пишущего цеха. И потому надеюсь, что на новый справочник они отзовутся естественно: укажут автору на пропуски и оплошности — не ради «полемики», а ради дела, исправленного издания. Но прежде скажут ему спасибо. Я вот — говорю.

26/03/03

Этой Тане — хоть бы хны

Нидерландская юстиция приобщилась к великой русской литературе. И к великой английской — тоже. В муниципальном суде Амстердама ныне ратоборствуют адвокаты Тани Гроттер и Гарри Поттера. Местное издательство Byblos настолько пленилось творением Дмитрия Емеца «Таня Гроттер и магический контрабас», что вознамерилось ознакомить с ним соотечественников Эразма Роттердамского, оставшегося в веках автором «Похвала глупости». Ураганный семитысячный тираж книги, чей выход был намечен на первые дни апреля, смел бы с прилавков четырехтомно-двухфильмовое создание Джоан Роулинг — в аккурат за два с половиной месяца до того вожделенного мига, когда у Гарри Поттера должна была вырасти пятая (считая киноверсии — седьмая) голова. Лиха беда начало. Где Нидерланды, там и прочий Бенилюкс — с окрестными франками, тевтонами, маврами и новозеландцами. Мир рукоплещет загадочной русской душе, на сей раз воплотившейся в чудо-девочке. Рядом с труднопроизносимыми именами гениев времен минувших (Dostojevskyj! Soljenitcyn!) вспыхивает новое — короткое, но тоже невероятное — Jemetc. Голливуд с Бродвеем трещат по швам, в борьбе за сами понимаете какую роль Бритни Спирс выцарапывает глаза Джулии Робертс, Ричард Гир меняет буддизм на православие, президент Буш просит отныне звать его Жорой, а премьер Блэр — Тошей, столица мира переносится в Васюки. Вторым городом во уважение столь явственных заслуг назначается Амстердам. Было от чего встревожиться только оправившейся от родов Джоан Роулинг (родила на сей раз не книжку, а мальчика) и владеющей правами на изображение всех поттеров-уизли-дамблдоров компании AOL Time Warmer!

Вот и поручили они юридической фирме LeBoeuf Lamb Greene & McCrae добиться в суде запрета на встречу Тани с голландцами. Поскольку Таня является клоном Гарри: и сюжет содран, и характеры, и — от себя добавим — «интеллектуальный уровень» вкупе с чудовищной безъязычностью. (Здесь, впрочем, Емец равнялся не на Роулинг, а на стахановцев из «РОСМЕНа», переводящих поттериану на «как бы русский».) Но противная сторона тоже не лыком шита: защищая Biblos и Емеца, мэтр Марк де Леув разъяснил, что книги про Таню — изысканная пародия, что в них наличествуют элементы русского фольклора, что рассчитаны они на взрослую аудиторию и призваны остановить всеобщее поттеробесие (во как!), а сама г-жа Роулинг могла бы выслушать укоры в плагиате от авторов «Властелина колец», «Алисы в стране чудес» и «Золушки». Иные российские СМИ тут же сообщили: суммарный тираж русскоязычного Поттера, хоть и залез за три с половиной миллиона, но темпы роста сбавляет, а полумиллионная Таня несется на всех парусах. Словом, погнали наши городских — столица таки переносится в Васюки.

Что изготовители Тани Гроттер ободрали Роулинг, как липку, — факт не менее бесспорный, чем присутствие в поттериане (как к ней ни относись) множества реминисценций, различие меж пародией и плагиатом (юридически бессильное — кто же теперь ваяет попсу без приколов и подъелдыкивания?), всемирная приверженность принципу «тех же щей, да пожиже влей» и вечная актуальность заветной книги Эразма Роттердамского. Только последним пунктом можно объяснить амстердамские ристалища. Равно как и имевшие место с полгода назад попытки «РОСМЕНа» поставить на место зарвавшееся «ЭКСМО». Иначе упрешься в масонский заговор. Ведь понятно же, что скандалы на руку только «гроттеровцам» с их пародийно-демагогической «борьбой за национальную самобытность». Особенно сейчас, на волне антиамериканской истерии. (Происхождение Роулинг тут не помеха. Во-первых, география — наука не дворянская; во-вторых, англичан нынче положено держать за прихвостней Дяди Сэма; в-третьих, обрекламленный «Гарри Поттер» и впрямь — возможно, против воли писательницы — стал «американским» продуктом.) Так и видишь — сходятся в готическом подземелье «враждующие» издательские боссы и при трепетном свете факелов хрипло шепчут: Вы обзаводитесь «клоном», мы его наездами и угрозой суда пиарим, а денежка — пополам. Собеседник в ответ: Ага! Мы еще где-нибудь в неметчине перевод проплатим, а вы больших хозяев настропалите. И расходятся, сверкая клыками и кинжалами, под стон сов и шелест нетопырей. Следующий кадр — ярмарка «Книги России» с соседствующими павильонами «ЭКСМО» и «РОСМЕНа».

Увы, мы не в кино. Повязанность амбициозных участников амстердамской комедии глубже. И опаснее. Если искусство — это только «продукт», а человек (в частности — ребенок!) — только потенциальный потребитель, то недурной замысел Роулинг обречен на опошление, российские законные издатели — на халтурные переводы, фирмы, не поспевшие к поттеровскому пирогу, — на клонирование, юристы — на специфическое приобщение к «великим литературам», а журналисты — на раздувание мыльных пузырей. На словесности этот достойный Эразма сюжет не замыкается. Его общую формулу несколько лет назад вывел Тимур Кибиров: Наша Таня громко плачет./ Вашей Тане — хоть бы хны./ А хотелось бы иначе…/ Снова тычет и бабачит/ население страны./ Мы опять удивлены. Удивляться нечему. А от того, что куда как мило ведет себя население не одной страны, а всего мира, только горше.

27/03/2003

«Исполнен долг, завещанный от Бога»

Умер Семен Израилевич Липкин. Он прожил девяносто один год, шесть месяцев и двенадцать дней. Тропою концентрационной,/ Где ночь бессонна, как тюрьма,/ Трубою канализационной,/ Среди помоев и дерьма, // По всем немецким и советским,/ И польским, и иным путям,/ По всем печам, по всем мертвецким,/ По всем страстям, по всем смертям, — // Я шел. И грозен и духовен/ Впервые Бог открылся мне,/ Пылая пламенем газовен/ В неопалимой купине. Здесь можно остановиться, ибо хотя написанное в 1967 году стихотворение и называется «Моисей», поэт — с полным правом — говорил здесь о себе.

Итоговая книга Липкина называется «Семь десятилетий» — страшно подумать, что уложилось в этот временной интервал. Поэт воочию видел море зла, горя и человеческой скверны — он не по слухам знал, что такое страх и отчаянье, что такое — ад на земле. Смятений в мире было много./ Ужасней всех, страшней всего — / Две ночи между смертью Бога/ И воскресением Его./ И ужас в том, что в эти ночи/ Никто, никто не замечал,/ Как становился мир жесточе/ И как, ожесточась мельчал. // Верблюжий колокольчик звякал,/ Костры дымились вдалеке,/ А мертвый Бог уже не плакал/ На местном древнем языке. // Но мир по-прежнему плодился/ И умножал число вещей…/ Я тоже, как и вы, родился/ В одну из тех ночей. Брошенный в ночь, он не подчинился тьме, ибо не поверил в ее беспроглядность, сердцем оспорил ее наглую, безжалостную и самоуверенную «неодолимость». Он был верен завету. Если в воздухе пахло землею/ Или рвался снаряд в вышине,/ Договор между Богом и мною/ Открывался мне в дымном огне. // И я шел нескончаемым адом,/ Телом раб, но душой господин,/ И хотя были тысячи рядом,/ Я всегда оставался один. Понятно, что не только о войне идет речь в восьмистишье 1946 года. Открыв в себе свободного человека, ощутив неразрывность своей связи с Богом, Липкин сумел быть поэтом «после Освенцима». Его чувство единства человеческого рода и человеческой истории было неотделимо от верности своей стезе — стезе слышащего божественный глагол, что таинственно претворяется в слово поэта. Слышишь медных глаголов дрожанье?/ Это римские речи звучат./ Сотворили-то их каторжане,/ А не гордый и грозный сенат. // Отгремел, отблистал Капитолий,/ И не стало победных святынь,/ Только ветер днестровских раздолий/ Ломовую гоняет латынь. // Точно так же блатная музыка/ Со словесной порвав чистотой,/ Сочиняется вольно и дико/ В стане варваров за Воркутой …Он поет, этот новый Овидий,/ Гениальный болтун-чародей,/ О бессмысленном апартеиде/ В резервацьи воров и блядей. // Что мы знаем, поющие в бездне,/ О грядущем своем далеке?/ Будут изданы речи и песни/ На когда-то блатном языке.

Поэзия — вопреки вавилонскому разделению языков и канонизированной ХХ веком идее принципиальной замкнутости культур — служит человеческому единению. С. И. был Переводчиком (здесь слово это уместно писать с заглавной буквы) не потому, что советская нежить не пропускала к читателю его стихи. (Зарабатывать на жизнь, сочиняя в стол, можно было и иными способами.) Он был Переводчиком, потому что с детских лет равно пленился Библией, Гомером в великих переложениях Гнедича и Жуковского и Пушкиным, потому что ощущал необходимость по-русски выговорить то, что жило в народных эпических поэмах и созданиях великих классиков Востока, потому что в собственных стихах и прозе вдохновенно и по-колдовски убедительно воссоздавал неповторимый лад «чужих» миров. Он был Переводчиком, потому что был Поэтом. Он помнил, что слова о единстве «своего» и «чужого» принадлежат тому же великому наставнику русской поэзии, что замкнул гениальный перевод средней немецкой драмы своей бессмертной формулой — Поэзия есть Бог в святых мечтах земли.