«Внешняя поэзия» — титул обидный, но «вдыхая» шедевр Языкова, где банальность лезет на банальность, «красивости» перемежаются рискованными интимностями, а торжественная пышность растворяется в непритязательной шутке, понимаешь, что имел в виду «неистовый». И почему не мог он обойтись без аляповатого словца «роскошь». Как и сам Языков. И бесстилье («роскошно мечтая»!) тут на потребу. Потому что — свобода и чудо, раздолье соловьиного клекота, чистый восторг — «никуды не обращенный». Это уже не язвительный супостат Белинский — это сердечный, мудрый Жуковский. Достоянием же публики его строгие слова сделал друг-наставник позднего Языкова, связывавший с ним грядущий апофеоз русской поэзии, — Гоголь. Тут же — в статье «Предметы для лирического поэта в нынешнее время» — заметивший: «Стыдно тратить лирическую силу в виде холостых выстрелов на воздух, когда она дана тебе на то, чтобы взрывать камни и ворочать утесы».

Выходит, что Языков тратился на холостые выстрелы? Так и выходит — в другой гоголевской статье, «В чем же наконец существо русской поэзии и в чем ее особенность», где приведена хрестоматийная характеристика поэта. «С появлением первых стихов его всем послышалась новая лира (да, послышалась, сперва чуткому Дельвигу, а там и Пушкину, Баратынскому, Денису Давыдову… — А. Н.), разгул и буйство сил (этих слов со времен пушкинских посланий никто, говоря о Языкове, не минует. — А. Н.), свет молодого восторга и язык, который в такой силе, совершенстве и строгой подчиненности господину еще не являлся дотоле ни в ком. (Верно! У Пушкина не ощущаешь той бешеной, захватывающей и венчающейся победой битвы с языком, что завораживает при чтении Языкова. Или Цветаевой. — А. Н.) Имя Языков пришлось ему не даром. Владеет он языком, как араб диким конем своим (вот оно, «укрощение строптивого»! — А. Н.), и еще как бы хвастается своей властью. Откуда ни начнет период, с головы ли, с хвоста ли, он выведет его картинно, заключит и замкнет так, что остановишься пораженный».

Как не поразиться! Вот Языков, раскручивая банальный четырехстопный хорей, чередуя «правильные» четверостишья с пятистишьями, где «лишняя» строка резко динамизирует и без того рвущуюся вперед речь, скорбит о том, что ему «не пишется». Небо знойно, воздух мутен,/ Горный ключ чуть-чуть журчит,/ Сад тенистый бесприютен — / не шелохнет и молчит. // Попечитель винограда,/ Летний жар ко мне суров;/ Он противен мне измлада,/ Он, томящий до упада,/ Рыжий враг моих стихов. Сколько ни сыскано прообразов для Мандельштамовых «Стихов о русской поэзии», а мне все слышится в них голос Языкова. Дальше того краше: Ну-те, братцы, вольно, смело,/ Собирайся рать моя!/ Нам давно пора за дело!/ Ну, проворнее, друзья! // Неповертливо и ломко/ Слово жмется в мерный строй,/ И выходит стих не емкой,/ Стих растянутый, не громкой,/ Сонный, слабый и плохой. Череда словно сшибающих друг друга эпитетов полнят стих неукротимой энергией, мы видим, как рождается чудо, и ничего, кроме овладевшего поэтом и передавшегося нам соловьиного захлеба, не чувствуем. Тут-то Языков и принимается объяснять, почему у него стихи «не получаются». (Хотя получились — и какие!) Право, лучше знаменитый/ Наш мороз: хоть он порой/ И стучится к нам сердито,/ но тогда камин со мной. // Мне тепло и горя мало,/ Хорошо душе тогда,/ В стих слова идут не вяло,/ Строен, крепок он удало/ И способен хоть куда. Да уж — «хоть куда». Не знаешь, чему больше дивиться: канцелярскому определению мороза, прокладкам местоимений, неуклюже держащим размер (как у начинающих графоманов), почти пародийному «не вяло» или аграмматичному «способен» (хочется спросить: «на что способен-то?»). Набравший скорость метр вдруг теряет резвую стать — прежде бежавшие слова теперь действительно «идут». Зато все «правильно» — нечто на германщине по-нашенски напишешь? Полшага до жалоб в послании Гоголю. Отрады нет. Одна отрада./ Когда перед моим окном/ Площадку гладким хрусталем/ Оледенит година хлада;/ Отрада мне тогда глядеть,/ Как немец скользкою дорогой/ Идет, с подскоком, жидконогой, — / И бац да бац на гололедь!/ Красноречивая картина/ Для русских глаз. Люблю ее!

Понятно, что шутка. И что на чужбине житье не сахар (а тяжелый недуг домой не пускает), тоже понятно. И все равно тоска берет. Как и от истеричной хулы «не наших». («Умирающей рукой некогда любимый поэт, сделавшийся святошей от болезни и славянофилом по родству, хотел стегнуть нас; по несчастью, он для этого избрал полицейскую нагайку…» — Герцен). Как и от громокипящих осанн родным, друзьям и сочувственникам. И — от многих ранних стихов, где клубится «буйство молодое», гремят стаканы, льется вино, шумят дерптские студиозусы, красавица попеременно получает мадригалы и инвективы, а веселый буян временами вспоминает о гражданском долге. Я видел рабскую Россию:/ Перед святыней алтаря,/ Гремя цепьми, склонивши выю,/ Она молилась за царя. Ох.

Мы не знаем, сколь серьезны были вольные настроения молодого Языкова и религиозно-народные идеалы Языкова «позднего» (по сути, тоже молодого — он умер в 43 года). Думаю, он всегда был искренен, всегда искал «идею», а «идеи» всегда гнули его дар. Слабина восхитившего Жуковского и Гоголя «Землетрясения» в «моральной» концовке, где поэту рекомендуется приносить «дрожащим людям молитвы с горней вышины». Кажется, просто: не сбивай смолоду Языкова либеральные дружки, а потом — Гоголь, Хомяков и Киреевские, кипел бы его хмель, славилась Марья Петровна, летела «на скользки волны быстрокрылая ладья»…

Увы, не так. Во-первых, не всякого собьешь. Рядом с Языковым жил сочинитель, которому все подряд давали важные уроки, стремясь уберечь от «бесцельности». Но поэт, всех умея выслушать и на все откликнуться, шел своим путем. Со временем было понято (кем-то легко и сполна, а кем-то, включая Языкова, с досадой и оговорками), что путь этот — столбовой, а легкомысленный стихотворец Пушкин — умнейший муж России. Во-вторых, само языковское «буйство молодое» было по-своему «идеологично» и оглядчиво — соответствовало не столько «духу времени» (тут все, как всегда, сложнее), сколько моде. Языков хотел нравиться и, угадав привлекательную мелодию, варьировал ее на сто ладов. Неизбежно плодя монотонные самоповторы. «Хмель» отливался сочетанием выделанности и неряшливости, обаятельным для тех, кто Языкова любил и в его мужание верил, комичным — для всех прочих. Гоголь давал Языкову умные советы, Языков им всяко следовал, но идеологические ядрышки не входили в плоть по инерции шумящей стиховой речи. И не потому что гражданственность, патриотизм или вера мешают быть поэтом (Хомякову, с его куда меньшим, чем у Языкова, даром, не мешали), а потому что вредит художнику всегда одно — упоение собой и отсутствие своей мысли (заменой которой служит глянувшаяся доктрина — тут «православие-самодержавие-народность» стоит «чистого искусства»).

День ненастный, темный; тучи/ Низко, низко над горой,/ Вялы, тихи и плакучи,/ Длинной тянутся грядой;/ Сад безлюден, смолкли птицы,/ Дерева дождем шумят, — / Две красавицы девицы,/ Две певуньи, две сестрицы,/ Не пойдут сегодня в сад. // А вчера они при трелях/ Соловья и при луне,/ Там летали на качелях/ Соблазнительны одне;/ И качели их качают/ Мягко, будто на руках:/ Осторожно поднимают,/ Осторожно опускают/ Быстролетный свой размах!

Дальше тоже чудесно, но и так все ясно. Гений. Несбывшийся. Пусть несбывшийся, а все гений.

17/03/03

Все тот же сон

«Отечественным запискам» недавно исполнился год — эта славная дата и организовала первую в новом году книжку возмужавшего журнала. Решено было отказаться от «главной темы», а вместо того наметить перспективы (раздел «Приглашение к разговору»), вспомнить славное прошлое (раздел «Дискуссия ОЗ», где заново ворошатся темы, раскрученные в году минувшем — «Государство и церковь», «Образование: фетиш или необходимость», «Налоги: философия и практика», «Блеск и нищета российской науки»), и поведать, какие еще праздники (кроме дня рождения «ОЗ») водятся на белом свете. «Дискуссию ОЗ» счесть удачей затруднительно, хотя статьи здесь представленные, не хуже прежних. И не лучше — во всяком случае на взгляд стороннего наблюдателя, что не является специалистом в том или ином из обсуждаемых сюжетов. Разброс суждений и при первообсуждениях был достаточно велик, читатель уже получил многоцветную интеллектуальную палитру, а качественного приращения (либо «подведения итогов», в общем-то желательной расстановки акцентов) на втором витке дискуссии не произошло. Это не вина авторов, рассуждающих о монополизации духовного пространства России православной церковью (Александр Солдатов), пагубе единого государственного экзамена (Владимир Соколов) или каверзах, что может заиметь малый бизнес при переходе на упрощенное налогооблажение (Елена Шкребела). Это не вина редакции, располагающей толковыми материалами и чувствующей, что «разговор не кончен». Это беда новейшей российской интеллигенции, представители которой никак не могут удержаться от обнародования «еще трех поправок» и, как черт ладана, боятся остановки любой дискуссии.

Посмотрим, как будут дискутировать в «ОЗ» на темы, предложенные в первом разделе занятными статьями «Участь эксперта» (Александр Филиппов) и «Панегирик «крапивному семени» (Вячеслав Глазычев)… Здесь же представлено интервью директора Лондонской школы экономики Энтони Гидденса, названного в сопроводительной статье «гуру глобализации».

В «праздничном» блоке, как и в сознании русского человека, доминирует Новый год. Честно говоря, эссе о застольях, хоровом пении, детских утренниках и салате оливье надоели больше, чем описанные в них феномены. (Сколько же раз «удивляли» меня выписанным из Молоховец рецептом «настоящего оливье»!) Зато с живым интересом читаются две заметки Елены Душечкиной — о том, как большевики разрешили народу елку, и о том, откуда взялись Дед Мороз со Снегурочкой. Кстати, книга Душечкиной «Русская елка» (СПб., 2002) и в полном виде очень хороша. Весьма полезны рассыпанные по разделу справки о праздниках — российских государственных, иностранных государственных (оказывается, по числу гулянок мы совсем не чемпионы), православных, мусульманских, иудейских и буддийских.

Литературные ежемесячники бодрят не слишком. В «Знамени» (№ 3) роль «главной прозы» отведена окончанию роману Юрия Буйды «Город палачей», где писатель узнаваемо варьирует себя — только рассказы, составившие прекрасный сборник «Прусская невеста», были самодостаточны (а цикл не выдавался за «роман»), а в прежних романах, кроме сюрреалистических этюдов и интеллектуальных заморочек, просматривался выстроенный сюжет. Мемуары Людмилы Синянской «Во сне и наяву среди глыб» (о службе в Иностранной комиссии Союза писателей СССР) любопытны тем, кому интересна позднесоветская литераторская жизнь. Колоритную картину «сетевой критики» рисует Евгений Ермолин. (Соглашаясь с автором почти во всех частностях, не уверен в самом факте существования «сетевой критики». Те, кто пишут в Сети «по-домашнему», заковыристо, на мате или без доказательств, ровно так вели себя и в газетах. Закажи Ермолину этот материал сетевое издание, получилась бы, думаю, ровно такая же умная и «цепляющая» работа.) Лучшее в номере — подборка стихов Михаила Айзенберга. Впрочем, и Евгения Рейна встретить приятно.

«Новый мир» (№ 3) печатает повесть Максима Гуреева «Быстрое движение глаз во время сна». Повесть так же манерна и косноязычна, как ее название и «вступительное слово» Андрея Битова, когда-то учившего автора в Литинституте, а теперь сотрудничающего с ним на ТВ. Читать в «НМ» стоит рассказ Ольги Постниковой «Петь и петь!» (судьба женщины, ныне поющей в метро) и очередную подборку историй Леонида Зорина «Из жизни Ромина». Завершена публикация «Книги о жизни» Анны Василевской. Выдана новая порция дневниковых записей Игоря Дедкова. Поэзию представляют Олеся Николаева, Ирина Ермакова, Виктория Измайлова (на мой вкус, всех удачнее) и Григорий Кружков.

25/03/2003

Парнасский адрес-календарь

Сергей Чупринин «собрал» русских литераторов

Хотим мы того или не хотим, но Россия остается страной литературной. Насколько читающей, вопрос, быть может, дискуссионный, но пишущей — это точно. Свидетельством тому составленный Сергеем Чуприниным энциклопедический словарь-справочник «Новая Россия: мир литературы», второй том которого выпущен в свет под эгидой издательства «Пропаганда». Том первый не столько появился, сколько «обозначился» еще прошлой осенью (в продажу пятитысячный тираж пока не поступил) — его тиснением занимался издательский дом «РИПОЛ КЛАССИК». Внимательный наблюдатель вспомнит, что в ряде интервью составитель говорил о своем сотрудничестве с «Вагриусом», и приметит «родимые пятна» этого издательства в выходных данных — не обошлось тут без «п. корректоров» В. А. Жечкова и С. Ф. Лисовского. Разбираться в нынешних межиздательских альянсах мне не под силу. Кто бы ни издал — спасибо. Меньшее, чем Чупринину, но тоже большое.

Как и сам двухтомник, объем которого — 110 печатных листов. (Забывчивым напомню: печатный лист — это 24 стандартных страницы машинописи.) Чтобы картина была нагляднее, приведу другие цифры: формат книг — энциклопедический (как выглядят тома БСЭ, Брокгауза или Британики, все помнят), страниц в них общим счетом — 1750. Из них двести отданы приложениям, в которых перечислены периодические издания (от литературного журнала «А», единственный номер которого вышел в 1990-м году, до научно-художественного журнала Zero, три книжки которого явились в году 1991-м), литературные организации (от ассоциации «Авторы и издатели против пиратства» до литературно-исторического товарищества «Шолоховский круг»), премии (от «имени Ф. А. Абрамова», что была учреждена Комитетом по культуре и искусству Архангельской области, до коллекции наград журнала «Юность»). Остальные полторы с лишним тысячи страниц отведены персоналиям.