О том, что житие сестры Пелагии составил преосвященный, догадаться легко — больше некому. Куда интереснее иное: о чем владыка умолчал? Знал ведь, от какого горя подалась госпожа Лисицына в монастырь, но обошел сей сюжет. Да и об уходе самого будущего епископа от мира говорится как-то смутно. Дескать, после первого сражения бравый улан в отставку вышел. Это в военную-то пору, при Николае-то Первом! Хотя в дальнейшем владыка «непротивленчество» в духе графа Толстого решительно возбранял. Воля ваша — не сходятся концы с концами. И о плотской любви своей к Пелагии Митрофаний молчал до последнего — покуда сам Господь (явившийся владыке во сне в виде облака) дела не изъяснил. Впрочем, о пагубе монашества и до того в книге было немало сказано; не поведай Митрофаний о своем сне — сами бы смекнули. (Даром ли Пелагией пленяются все подряд — от прокурора Бердичевского до жуликоватого араба?) Можно и кое-что иное домыслить.

Мы никогда не узнаем, кем все же был возлюбленный Пелагией Эммануил-Мануйла — Иисусом из Галилеи, что хитростью апостолов избежал распятья, или чудаковатым мужиком, возомнившим себя Иисусом после пребывания в странной уральской пещере. Не узнаем и того, что с ним сталось — вернулся ли он (Он) в свое время, дабы принять крестную муку, или ушел одиноко бродить по земле. Для Митрофания и стоящего за ним Акунина это, в сущности, не важно. Им важно другое — что Воскресения не было, а апостолы и наследовавшие им «попы» две тысячи лет добрым людям голову морочили и тем самым земное зло умножали. Вообще-то на сей счет лучше графа Толстого читать, но он, не в пример Акунину, излагал сие учение «скучновато», без триллерных убиений, историко-этнографических экскурсов и намеков на современную политику. Но ради того, чтобы «мысль разрешить», люди и не на такие ухищрения идут. Вот лютый ворог Митрофания, обер-прокурор Святейшего Синода Константин Петрович Победин ради спасения России от смуты готов не токмо дома с людьми взрывать, приписывая злодеяния нигилистам, и самого себя в провокационную жертву принести, но и, свято уверовав в Мануйлу как во Христа, обрекает его неминучей смерти. (И только слабакам басни про Антихриста, который и должен на Христа походить, рассказывает.) Персонажей, что ради Великой Цели («личной» или «общественной» не суть важно) на все готовы, у Акунина целая галерея — хоть в «пелагиином» цикле, хоть в «фандоринском», хоть в «неофандоринском».

С волками жить — по-волчьи выть. Если для просвещения человечества потребна малая ложь, должно взять грех на себя. Мы ведь не знаем и того, что сталось с самой Пелагией — может, не вышел у нее эксперимент с пещерой, и она просто устыдилась предстать пред очи владыки. И, испив чашу земной недоли, познав всегдашнее человеческое нестроение (тут палестинские впечатления похлеще российских будут), самовольно ушла в небытие. Или иное бытие. Сам Эммануил хоть и имел касательно будущей жизни некую «гипотенузу», сиречь гипотезу, но поведать ее то ли не успел, то ли не захотел. Но «будущая жизнь» в общем-то и не важна. Как не важно, есть ли Бог. Ну, нравится кому-то тешить себя сказками — что с детишек возьмешь. Вот и расскажем им сказку — но не про Бога и Христа Распятого (слишком много из этой апостольско-поповской выдумки зла произошло — хотя грезилось-то им хорошее), а про тихого, доброго, проницательного мудреца и созданную для любви деву. Что всегда сама принимала решения — вплоть до последнего. А поскольку решения эти были самыми мудрыми (см. истории о «белом бульдоге» и «черном монахе»), а славу их суетные люди зря приписывали преосвященному (в «пелагиином» цикле двойные мотивировки доминируют с самого начала), то и последнее прямиком выводит к высшей истине, к «новой благой вести». Не от Акунина, не от Митрофания — от чудной и земной Пелагии.

Сказка должна быть хорошо снаряжена: что-то совсем знакомое (любит наш народ «Мастера и Маргариту» — на потребу!), что-то полузнакомое (распознают в диалоге Победина с Эммануилом «Легенду о великом инквизиторе» — тоже неплохо), что-то попроще (детективная облатка, занимательные сведения про речных воров, сионистов, погромщиков и содомитов, тон «благолепного» повествования, кое-кем сгоряча возведенный к Лескову), кое-что поэзотеричнее (мистика «таинственных пещер», рассуждансы об эволюции якобы «мудреющего со временем» Бога, очередное изобретение велосипеда под названием «Третий Завет»). Только такую — увлекательную и информативную — сказку можно принять за «правду». Ну и пусть думают, будто знают, «как все это было на самом деле». (Для чего весьма полезны и другие акунинские «проекты».) Было-то всегда, в сущности, одно и то же — хождение на поводке, страх, злоба, глупость, мнимые спасители человечества — либо корыстные, либо (того хуже) приверженные какой-нибудь идиотской Идее. А приди к этим настоящий мудрец — опять напортачат. Как апостолы в Иерусалиме. Да и от появления Мануйлы-Эммануила и порыва Пелагии его «спасти» вон сколько бед случилось! Перед тем, как преобразиться от беседы с мудрецом, мокрушных дел мастер Яков Михайлович поработал на славу, а наставления Эммануила (и Пелагии) не помогли стать людьми ни ортодоксальным евреям, ни русским мужикам-«найденышам», ни содомитам, ни сионистам. Тем же, кто истинно уверовал, осталось одно — смерть за «спасителя» (или Пелагию — так случилось с губернским прокурором Бердичевским). А спасать-то никого не надо. Разве что, если уж очень захочется. Надо жить как живется. По своей доброй воле и без всякой там «божественной» («поповской») чуши. Чать, взрослые — неужто без вселенского городового враз освинеем? Ну а если жить невозможно — выход известен: в пещеру, с красным петухом. Оно иногда и лучше: когда другой «красный петух» закукарекает, никому мало не покажется.

Как владыка Митрофаний прячет свою мудрость в басни о Пелагии (утраченной любимой), так его изобретатель растворяется не только в подставном рассказчике, но и в «беллетристическом», «игровом», «постмодернистском» проекте «Борис Акунин». Это ведь славно, что его считают «писателем» — «сказки для идиотов» приятнее проповеди. (Тем более, что проповедуют всякие там апостолы-попы-идеологи и с известными результатом: либо умножение зла, либо побиение камнями, либо веселый гогот.) Сказка — ложь, да в ней намек: живи сам и как тебе хочется, как все поймут — так и воцарится на земле благоденствие. Или, коли вспомнить «Краткую повесть об Антихристе» «Я, я, не Он! Нет Его в живых, нет и не будет. Не воскрес, не воскрес, не воскрес! Сгнил, сгнил в гробнице, сгнил, как последняя…» Напомним, что, согласно Владимиру Соловьеву, за этим криком ненависти последовали сухое и мрачное отчаяние, попытка самоубийства (без этого мотива Акунин никогода не обходится) и диалог будущего временного властелина мира с отцом лжи: «Я бог и отец твой. А тот нищий, распятый — мне и тебе чужой. У меня нет другого сына, кроме тебя. Ты единственный, единородный, равный со мной. Я люблю тебя и ничего от тебя не требую. Ты и так прекрасен, велик, могуч. Делай твое дело во имя твое, а не мое». Дьявол, как ему это присуще, лгал, — последствия известны.

Евангелие есть Евангелие, Благая Весть. Весть «от Пелагии», «от Митрофания», «от Бориса», «от Григория», да хоть «от Михаила» или даже «от Льва», — не благая. В конечном счете это всегда злая ложь от того, кого Булгаков назвал Воландом. Если я не прав, а автор проекта «Борис Акунин» просто в игрушки играет (в великие писатели рвется, деньги зарабатывает, гусей дразнит), то и слава Богу. Господь романов не читает (оклеветанный в «Красном петухе» апостол Петр тоже), судить литератора за сказки — глупо и пошло, потребители метрошного чтива о душах своих сами заботиться должны… Но почему-то грустно. Очень.

12/03/03

Все для депутатов, правонарушителей и нас с вами

На ярмарке «Книги России» тихо, многолюдно и интересно

Шестая национальная выставка-ярмарка «Книги России» — мероприятие скромное. Как, признаемся, и пять предыдущих. На осеннюю Московскую международную книгоиздатели выходят триумфальным маршем, бряцая поднакопленными за тихое «беспокупательское» лето новинками, изобретая навороченные развлекалки и суля в новом году (у книжников, как в Древней Руси и любой школе, год начинается 1 сентября) невиданные достижения. Открывающая зиму non/fiction кичится интеллектуализмом, продвинутостью и всевозможными притороченными к ярмарке премиями. Ну а «Книги России», придуманные, вероятно, по аналогии с «книжкиной неделей», что в советские времена проводилась в весенние школьные каникулы, — это просто «Книги России». И хотя в программе ярмарки значатся многочисленные «круглые столы», встречи с писателями, пресс-конференции и презентации, хотя публики в 57 павильоне Всероссийского выставочного центра вполне достаточно, а пожива для темпераментного книголюба, конечно, найдется, доминирует здесь нечто, прячущееся по стертым словосочетанием «деловые встречи и переговоры». Характерный пример: закулисные помещения таких гигантов рынка, как «ЭКСМО», «РОСМЭН» или «ОЛМА», куда обширнее, чем их обращенные к публике прилавки. Никаких тебе чудо-городов и замков-шкафов с принаряженными гусарами-мушкетерами-боярами, что привораживали посетителей ММКЯ. Торгуют, конечно, Гарри Поттером с Таней Гроттер, покрикивают в микрофон про русскую гангстерскую сагу «Бригада» (второй части еще в продаже нет, но вот-вот подвезут), но напора не чувствуешь. Правда, «эксмошники» не забывают сунуть милую листовку, рекламирующую новооткрытый супермаркет «Книжная страна», что на Страстном бульваре. (Был я в этом супермаркете. Места много. Книг тоже. Расставлены еще бестолковей, чем в «Москве» или «Библиоглобусе». Не говоря уж о «Доме книги», где об удобстве несхожих покупателей думают всерьез.) А вот питерская «Азбука», попав в «чужое» (московское) пространство, старается заявить о себе позвучнее — здесь торговая часть широка и привлекательна. Что же до большинства издательств, то они скромно сидят в своих норках-секциях. Иное не сразу и сыщешь, так как в предлагаемой посетителям схеме выставки достаточно накладок.

Открытие ярмарки прошло скромно. Валентина Матвиенко нынче уже не вице-премьер, стало быть ее и не было. Как и какого-либо иного «социального вице», ибо такового покамест президент не назначил. Сопряженные с книжным делом министры прислали заместителей: от Минкульта — Наталью Дементьеву, от Минпечати — Михаила Сеславинского и, разумеется, Владимира Григорьева. Дементьева с Сеславинским и поговорили о пользе книг, весне, грядущей Франкфуртской ярмарке, где предполагается апофеоз читающей России, и трехсотлетии Петербурга. Поскольку непосредственно за открытием и на той же сцене происходило награждение победителей конкурса «Красуйся, град Петров!» (приуроченного сами догадайтесь к чему), ждали питерского губернатора. Не приехал — прислал «вице по связям с общественностью». И еще один вице порадовал публику — вице-спикер Государственной Думы Владимир Жириновский, сообщивший, что в России всего два хороших министерства — Минпечати и Минкульт, что все законы облекаются в книжную форму, что с книгой человек не расстается ни в поезде, ни больнице, ни на свадьбе, что, выбирая депутатов, должно обращать внимание на количество книг в их домашних библиотеках, а преступникам, обладающим библиотеками обширными, срезать сроки наказания. Тут ваш обозреватель, вспомнив о своей квартире, где книги давно главнее людей и зверей, решил совершить легкое правонарушение. Например, исхитить какую-нибудь привлекательную книгу.

Завлекательностей встретилось немало. Например, «Республика» выпустила очередные тома из Собраний сочинений Мережковского (пятый и, похоже, последний — «Реформаторы. Испанские мистики») и Розанова (пятнадцатый и точно не последний — «Русская государственность и общество. Статьи 1906–1907 гг.»). «Русское слово» наконец завершило превосходно подготовленный и откомментированный сотрудниками Пушкинского Дома десятитомник Ремизова поздней мемуаристикой («Петербургский буерак») и приступило к выпуску пятитомного Замятина (том первый — «Уездное», дореволюционная проза). «Прогресс-Плеяда» предлагает свод писем Клюева к Блоку (книга подготовлена Константином Азадовским). «Вагриус» расщедрился на четырехтомник «Проза новой России» (редактор-составитель Елена Шубина), где едва ли не все наши достойные писатели представлены в «азбучном порядке» — от Василия Аксенова до Сергея Юрского. От прошлогоднего гигантского двухтомника «Вагриуспроза» новое издание отличается не только расширенным составом и «комфортностью» (те тяжеленные волюмы в руках держать трудненько), но и доступностью по цене (нет подарочной роскоши). Ну а наше «Время» выпустило наиболее полное собрание стихов «Рембо советского андеграунда» Леонида Губанова — «Я сослан к музе на галеры…» И это далеко не все. Даже если вы не намерены баллотироваться в Думу и совершать преступление, сходите на ярмарку — удостоверьтесь: «Книги России» открыты до 16 марта. В 57 павильон ВВЦ посетителей ждут с 14 до 18 часов, в субботу — с 10 до 18 часов, в воскресенье — с 10 до 17 часов. А еще в Москве есть много книжных магазинов.

13/03/03

Несбывшийся гений

Двести лет назад родился Николай Языков

Личность и судьба Николая Михайловича Языкова так «удобно» укладываются в трафарет, что берет досада. Перечитывая современников поэта, дотошных исследователей, несхожих эссеистов, быстро понимаешь, что различаются их суждения не смыслами, а оценкой. Точнее оттенками оценки. Потому что даже Белинский, Языкова не любивший и изрядно помотавший нервы своему — и без того злосчастному — «антигерою», знал ему цену. «Стихи Языкова блестят всей роскошью внешней поэзии, и если есть внешняя поэзия, то Языков необыкновенно даровитый поэт, он много сделал для развития эстетического чувства в обществе: его поэзия была самым сильным противоядием пошлому морализму и приторной элегической слезливости. Смелыми и резкими словами и оборотами Языков много способствовал расторжению пуританских оков, лежащих на языке и фразеологии…» Ну да. Разгульна, светла и любовна/ Душа веселится моя;/ Да здравствует Марья Петровна,/ И ножка, и ручка ея. // Как розы денницы живые,/ Как ранние снеги полей — / Ланиты ее молодые/ И девственный бархат грудей. // Как звезды задумчивой ночи,/ Как вешняя песнь соловья — / Ее восхитительны очи/ И сладостен голос ея. // Блажен, кто роскошно мечтая,/ Зовет ее девой своей;/ Блаженней избранников рая/ Студент, полюбившийся ей.