А результаты (о которых я узнаю после того, как сдам текст по инстанциям) - в рамочке.

22/02/02

На пушкинском пути

Восемьдесят лет назад родился Юрий Лотман

Одной из последних работ Юрия Михайловича Лотмана стала статья "Две "Осени" - сопоставительный анализ шедевров Пушкина и Баратынского. Шел 1993-й год, гул истории был внятен и менее острым наблюдателям, а тяжелый недуг обращал ученого к раздумьям о смерти. В "общем плане", по формуле Тынянова, "еще ничего не было решено". В плане личном надежды почти не оставалось.

"Для Пушкина, - писал Лотман, - смерть - не последняя точка в движении жизни. Продолжение его - в поэзии. Именно она открывает дорогу в будущее. Поэтому смерть - не конечная точка стихотворения. Оно заканчивается образом открытого и свободного движения, переходом из сна ("Так дремлет недвижим...") в динамический порыв. Редко можно найти в поэтическом тексте четыре строки, столь насыщенные глаголами движения: "... матросы вдруг кидаются, ползут./ Вверх, вниз - и паруса надулись ветра полны;/ Громада двинулась и рассекает волны./ Плывет! - куда ж нам плыть?.." (курсивы Лотмана. - А. Н.) <...> Стихотворение, начатое целым набором знаков застывания, перехода от движения к недвижимости, от жизни к смерти, завершается подлинным взрывом динамики, открывающим простор миру интерпретаций".

Речь здесь идет не только о пушкинской "Осени", но и о двуединстве истории и творчества. Напор истории делает жизнь вариативной, открывает вчерашним статистам систему альтернативных - счастливых и трагических - возможностей самореализации. Выбор исторической (для Лотмана это всегда значило "и культурной") стратегии зависит от творческой энергии человека, который должен разгадать многомерный смысл дня сегодняшнего и выстроить неведомое завтра.

Лотман любил жизнь, не в последнюю очередь потому, что ощущал ее смысловую объемность и влекущую непредсказуемость. В биографии Пушкина он оспаривал две влиятельных версии трагической гибели поэта: согласно Лотману, Пушкин не был жертвой и не искал смерти. Не менее важен другой лотмановский тезис: скрытое присутствие в творчестве Пушкина будущего русской словесности (от Гоголя до Блока). Такая ретроспекция предполагала чувство, что за неимением лучшего можно назвать "историческим оптимизмом". Однако Лотман не был бы собой, поставь он здесь точку. Он знал не только от Гегеля, что "единство неизбежно подразумевает противоположность", а потому сопрягал "Осень" Пушкина с "Осенью" Баратынского, финал которой, по достоверному преданию, сложился под знаком смерти Пушкина.

"Стихотворение завершается торжеством зимы, неизбежной властью смерти. Но в природе смерть - это новое зачатие. В поэзии она - конец всего. Воскрешения в новой жизни поэта, согласно глубоко трагическому мировоззрению Баратынского, не дано". И опять-таки здесь имеется в виду не только поэтическая мысль Баратынского, резко противопоставившего сферу "простого" труда ("А между тем досужий селянин,/ Плод годовых трудов сбирает...") и область творчества ("Ты так же ли, как земледел, богат?/ И ты, как он, с надеждой сеял...", но у "разнообразных брашен" на пиру поэта "вкус один во всех/ И, как могила, людям страшен"). Баратынский, зная, что лишь поэзия способна целить "болящий дух" и своей лаской защищать поэта от холода жизни, не раз писал о "безотзывности" поэтического слова и, в конечном счете, его неуместности здесь, на земле. Эта тревога была знакома Лотману: как историк он помнил, а как современник видел, что высокое слово может быть нерасслышанным и - хуже того - обратиться в пошлость. На первом вечере памяти Бахтина (1975) Лотман цитировал "Исповедь сына века" Мюссе, опасаясь, что "из пурпурной тоги Цезаря сошьют наряд Арлекина", и горчайшее стихотворение Баратынского "Когда твой голос, о поэт..." (есть обоснованное мнение, согласно которому стихи эти - полемическая реплика на "пушкинские" статьи Белинского): "... сложится певцу/ Канон намеднишним зоилом,/ Уже кадящим мертвецу,/ Чтобы живых задеть кадилом".

Размышляя над строками Баратынского о тщетности творческого труда и триумфе однообразной "снежной пелены" ("Перед тобой таков отныне свет,/ Но в нем тебе грядущей жатвы нет"), стоящий на пороге небытия ученый, конечно, имел в виду не только возможность исчезновения творчества (и связанного с ним вырождения человечества - вспомним технократический кошмар "Последней смерти" Баратынского!), победу "стратегии отказа", что уводит художника в полное молчание - он не мог не думать и о судьбе своей мысли, своей работы.

Восемь с лишним лет, прошедших со дня кончины Юрия Михайловича (28 октября 1993) одарили нас многим: превращением Лотмана в "начальника", без ссылок на которого (надо - не надо) не обойдешься, бессистемным тиражированием его трудов, опытами приспособления "позднего Лотмана" к постмодернистской болтовне, ядовитыми сплетнями, попытками отменить как "устаревшее" изрядную часть наследия великого ученого... И все же не только любовь к человеку, чьи рыцарская стать, гражданское мужество, личностное обаяние и интеллектуальная энергия оказали решающее влияние на многих гуманитариев разных поколений, но и простая справедливость не позволяют признать, что посмертный "сюжет Лотмана" развивается "по Баратынскому". Мысль и личность Юрия Михайловича находят новые отзывы. Порукой тому и появление ярких исследований на "лотмановском" материале (культура XVIII века, семиотические аспекты политической истории, стиховедение, Пушкин, Тютчев, Блок), и первые приступы к полноценному осмыслению наследия самого Лотмана, и - далеко не в последнюю очередь - сохранение "лотмановского" духа на кафедре русской литературы Тартуского университета - кафедре, некогда выстроенной Юрием Михайловичем и держащей высочайший научный и педагогический уровень тщанием его учеников. В 2000 году увидели свет второй Пушкинский и пятнадцатый Блоковский сборники. В 2001 году возглавляющая кафедру профессор Любовь Киселева выпустила Полное собрание драматических сочинений Крылова, а Александр Данилевский - "Повесть о пустяках" Юрия Анненкова (оба издания должно счесть образцовыми). Только что появилась монография Елены Погосян "Петр I - архитектор российской истории". Без этих ученых, равно как и без многолетних друзей-коллег Юрия Михайловича профессоров Ларисы Вольперт и Павла Рейфмана, его учеников Ирины Аврамец, Елены Мельниковой, Леа Пильд, Романа Лейбова, Пеэтера Торопа (они работают на "кафедре Лотмана" или на отпочковавшейся от нее кафедре семиотики) нельзя представить себе современную русскую филологию.

В эти дни (с 26 февраля по 2 марта) в Тарту проходит международный конгресс, посвященный 80-летию Лотмана. Его участниками стали не только эстонские и российские филологи, историки, культурологи, но и многочисленные европейские и американские ученые. Конгресс этот - дар Юрию Михайловичу его коллег и учеников. Прежде всего, тех, кто работает в Тарту и приложил недюжинные усилия для того, чтобы состоялся этот грандиозный интеллектуальный форум. К юбилею приурочен выход очередного литературоведческого тома "Трудов по русской и славянской филологии" и учреждение двух "лотмановских стипендий" для студентов, специализирующихся по истории русской литературы и семиотике.

Нет, "сюжет Лотмана" развивается все-таки "по Пушкину". И, используя любимый Юрием Михайловичем оборот из "Декабристов" Толстого, "еще может нас удивить". Как "Евгений Онегин", к которому Лотман применил это речение. Как русская культура, движущаяся по широкому и свободному пушкинскому пути.

28/02/2002

Не по нашим амбарам?

С 26 февраля по 2 марта в Тарту проходил Международный конгресс "Семиотика культуры: культурные механизмы, границы, самоидентификации", посвященный восьмидесятилетию Юрия Михайловича Лотмана. На конгрессе работали две секции, связанные с двумя равно важными сферами интересов великого ученого - "Семиотика культуры и комплексный культурологический анализ" и "Русская культура sub specie semioticae Lotmanianae". При этом вторая секция собрала столь много докладчиков, что ее пришлось разбить на несколько параллельных "подсекций". Высокий уровень большинства докладов, энергия секционных и кулуарных дискуссий, теплота и сердечность атмосферы воспринимались участниками и гостями конгресса как должное: иначе и быть не могло в университете, где много лет проработал Лотман, где живы его традиции, где напряженно и вдохновенно трудятся друзья, коллеги, ученики Юрия Михайловича. Тарту, как и при жизни Лотмана, остается мощным магнитом для тех, кому дороги свободная мысль, единство и внутреннее многообразие мировой культуры, поиск новых научных стратегий и пафос сохранения предания. Понятно, что чувствам этим ныне сопутствует благодарная память о Лотмане, почтить которую сочли должным более 120 исследователей из 22 стран - от бывших республик СССР до Тайваня и Южной Кореи. Весьма представительно выглядели многие "делегации" - например, Финляндии, Швеции, Италии, США, но, разумеется, совершенно особое место на конгрессе занимали "команды" Эстонии и России, двух ныне независимых друг от друга стран, без которых невозможно представить себе ни прижизненную, ни посмертную судьбу Лотмана.

В Эстонии Лотман и его наследие - национальная гордость. Соответственно и конгресс мыслился государственным торжеством: на его открытии выступил не только ректор университета, но и мэр Тарту, в последний день работы, когда ученые переместились в Таллин, их приветствовал президент Академии наук Эстонии академик Юри Энгельбрехт, а вечером принял президент Эстонской Республики Арнольд Рюйтель. (Напомним, что в октябре 1993 года на похороны Лотмана - из Таллина в Тарту - приезжал тогдашний президент Эстонии Леннарт Мери.) На этом фоне не только удивительно, но и прямо оскорбительно выглядит "русское молчание". Ни Российская Академия Наук, ни Минкульт, ни наше посольство в Эстонии не нашли необходимым как-то конгресс приветствовать. (Что же говорить о президенте Путине или правительстве РФ?) Такую "забывчивость" справедливо было бы именовать "преступной халатностью". Чего стоят многочисленные заверения о новом подходе власти к культуре или о ее же озабоченности судьбой русскоязычного населения новых независимых государств, если мы сами равнодушно дистанцируемся от собственной славы?

Лотман прожил большую часть своей жизни в Эстонии, любил ее народ и культуру, сочувствовал стремлению этой страны к независимости, умел ценить те преимущества, что давало существование вдалеке от столиц (кстати, к преимуществам оно не сводилось), но при этом он не мыслил себя вне России. Дело не только в том, что он родился и учился в Ленинграде, четыре военных года был солдатом, защищавшим Россию, говорил по-русски и занимался преимущественно родной словесностью, культурой, историей. Ему - ученому с мировым именем - ничего не стоило оставить "империю зла", навсегда избавившись от пристальной гебешной опеки, общения с сановными хамами, доносительной и демагогической "критики", невыносимой педагогической нагрузки и житейских невзгод. Западные университеты передрались бы за право принять такого профессора подобно тому, как западные академии (в отличие от АН СССР и сейчас верной своим "традициям") чествовали Лотмана своими избраниями. Юрий Михайлович оставался в Тарту; для него это (при всех понятных оговорках) значило - в России. Забывая о Лотмане, наши властные инстанции не только демонстрируют презрение к великому ученому и гражданину, но и показывают уровень своего понимания того, что зовется историей и патриотизмом.

Но у этого сюжета есть и другая - не менее важная - сторона. Созданная Лотманом тартуская кафедра русской литературы - не только уникальный научно-педагогический центр (вряд ли где-нибудь готовят филологов-русистов с таким тщанием и так успешно), но один из главных очагов русской культуры за пределами метрополии. Меж тем положение ее отнюдь не благостно. Думаю, и без комментариев понятно, почему в Эстонии до сих пор много кто путает (а кое-кто и сознательно отождествляет) русскую культуру с советской властью. Старое зло плодит новые беды. Да, к Лотману в Таллине и Тарту относятся с искренним пиететом, но при этом зачастую аттестуют его исключительно "эстонским семиотиком", словно бы случайно занимавшимся еще и Карамзиным, Радищевым, Пушкиным… В речи президента Эстонии перед участниками конгресса не прозвучало ни одного русского имени - переводили ее только на английский язык. И это ощущалось вполне "знаково". Праздник праздником, но деньги на две стипендии имени Лотмана для лучших студентов, специализирующихся по русской литературе и семиотике, собирались "всем миром" - их вносили в специально учрежденный фонд обычные "физические лица", включая тартуских преподавателей, что сами в роскоши отнюдь не купаются. Да и конгресс вряд ли бы состоялся без поддержки филологов-русистов из Швеции и США, сумевших "раскошелить" академические институции своих стран. Предлагается важный вопрос: где всерьез думают о судьбах наследия Лотмана и русской культуры?

Ответ, увы, ясен. Не в Москве. И это стыдно. Потому что поощрение молодых граждан Эстонии, хранящих верность русской культуре, требует российского участия. Как и поддержка тартуской кафедры, где совсем не худо было бы учиться или стажироваться гражданам бывшей метрополии. (Право слово, есть чему!) Как и реальная забота о тех многочисленных гражданах независимого государства, что не желают отождествлять свою культуру с программами телеканалов, принимаемых в Эстонии: "мыльные оперы" и по национальному ТВ крутят.