Судя по всему, роман Валерия Исхакова "Легкий привкус измены" должен стать событием. Дождемся мартовской книжки "ДН" - поговорим о нем с надлежащей обстоятельностью. Из удач журнала отметим достоверный, выразительный и местами очень смешной очерк Алексея Автократова "Подсадка" на Белорусском. Кризис жанра" (про тех, кто предлагает свои "услуги" гостям столицы, вылезающим из поездов дальнего следования) и статья Леонида Костюкова "Реэмиграция" (среди героев крупный бизнесмен из Венесуэлы, решивший делать деньги на родине предков, и юная "русская американка", ныне обучающаяся в МГИМО).

"Звезда" (N 1) традиционно открывается подборкой Александра Кушнера (недавняя новомирская, по-моему, лучше). На два номера растянулся роман Михаила Чулаки "Примус". Героя зовут Герой. Григорьевич. И он вроде как "герой нашего времени". "А стал бы он вместо этого полным академиком наконец - кто бы его знал, кто бы оценил? А теперь он один славнее всей Академии Наук вместе взятой - большой, а не игрушечный. Славнее и влиятельнее на реальную жизнь. В наше время Березовский значит для жаждущих успеха и богатства примерно то же самое, что для поколения Андрея Болконского значил Наполеон". И т. п. Все ясно про роман Чулаки? По-моему, да. А так "Звезда" в своем репертуаре: стихи Светланы Кековой и Михаила Яснова (ну и некоторое количество эпигонов), эссе Льва Лосева и Омри Ронена, перевод поэмы Мартинуса Нейхофа, мудрость Григория Померанца, новые мемуарные "виньетки" Александра Жолковского. С живым интересом читаются статьи Дмитрия Травина о модернизации в Австро-Венгрии и Игоря Ефимова "Аттила в "Боинге" (сами понимаете о чем).

Неделю назад мы читали последний номер "Неприкосновенного запаса", уделивший немало места проблемам образования-просвещения. "Насчет лицеев, школ, гимназий" волнуются не только в "НЗ", но и в "ОЗ", то есть "Отечественных записках" (N 1). Здесь примерно на 160 страницах решают роковой вопрос - "образование: фетиш или необходимость?" Хотя, собственно говоря, чего решать-то? "Установочная" статья главного редактора Татьяны Малкиной бодро ориентирует читателя на местности:

"Спроси любого - скажет, что только здоровье важней образования. Какие ассоциации слово "образование" вызывает у вас? (Ясное дело: те же, что у Малкиной. Неужто кто-то вменяемый может думать иначе? - А. Н.) Компот из сухофруктов, пыльный Гоголь на шкафу, злая марьиванна, пестики-тычинки, коржик за семь копеек, курение в туалете, пьяный трудовик, сатиновые трусы на физру, умный историк, как закалялась сталь, сменка, родителей в школу завтра же. Татьянин день, фарца, хвост, сессия, голова болит, распределение на носу? Любопытно, что личный образовательный опыт не может поколебать в родителях веру в необходимость повторения того же самого их детьми. Еще любопытней убежденность родителей в том, что путь этот приведет ребенка не к тому, к чему в свое время привел их, а совсем к другому". Какая тут, ко всем свиньям, "необходимость"?! Фетиш - и несть ему конца.

Приговор предшествует следствию. И приговор этот пропитан двусмыслицей: конечно, образование (предположим, только российское) - фетиш, но деться от него некуда; как ни крутись, чего ни изобретай, а пойдут детишки по отческой стезе, будут учиться абы как (иначе не бывает) и притрухают в неизменный пункт "Б". Поэтому ключевой сюжет - что такое планируемая реформа образования? - утоплен в рассуждансах об образовательных "утопиях" (Александр Филиппов) и "антиутопиях" (Юрий Афанасьев; никто в постсоветской России не имел больше возможностей и прав для проведения своей образовательной политики, чем ректор РГГУ; "десять лет спустя" интересно было бы обсудить, чего достиг ведомый бессменным ректором суперуниверситет - не дождетесь, зато о необходимость формировать "мыслящего человека" всласть почитаете). Обсуждение (и осуждение) предшествует "озвучиванию" проблемы - лишь в середине номера слово получает идеолог реформы, ректор Высшей школы экономики Ярослав Кузьминов. Статья его написана из рук вон плохо: сухо и одновременно путано. Почему? - Не знаю и знать не хочу. Может, времени не было, а может, не склонен Кузьминов к публицистике. Но ведь нас вовсе не волнует "творческая индивидуальность" автора - мы хотим понять, что именно замыслено. Или в повестке дня нечто иное? Хотела бы редакция выявить суть дела - сумела бы "разговорить" реформатора. Избрана другая стратегия - именовать ее приходится грубым словом "подстава". (Примерно так же разбирается редакция с так называемой орфографической реформой - сперва пугануть как следует, заклеймить горе-лингвистов, а потом и им - для плюрализма - позволить что-то вякнуть.)

Меж тем сюжет не исчерпан. Еще куча народа намерена высказаться о "наболевшем" в следующем номере. Может, что-то интересное и расскажут, но ясности не прибавится. Как не прибавляют ее сами по себе полезные справки о системе образования в США и Англии или "стремительный" (и поверхностный) очерк Ольги Эдельман "Образование в императорской России". (Автор - квалифицированный историк; но кто же, обозревая на восьми страницах два века, в дурной схематизм не вляпается?)

Но не все браниться. В "ОЗ" есть три бесспорно ярких материала. Один так даже с образованием связан - перевод доклада американского философа и лингвиста Джона Серла "Политика и гуманитарное образование" (о том, каковы на вкус политкорректность, мультикультурализм и прочие постмодернистские забавы, целенаправленно разрушающие как научное знание, так и университетскую систему). Две других удачи базируются под рубрикой "Страна ОЗ": это подробно документированный рассказ Марии Кузьминой о музее в Горках и колоритный очерк писателя и врача Николая Якушева (Вольск, райцентр Саратовской губернии) "Искусство выживания на меловых холмах".

Хотя на обложке "Старого литературного обозрения" и значится 2001 N 2, это все равно свежачок (подписан к печати в ноябре). Номер посвящен Иосифу Бродскому, но почему-то догружен "Вольными заметками о литературном процессе" Николая Александрова, его же "Сплошным чтением" (связка разухабистых аннотаций - писались, судя по материалу, оба текста весной) и некоторым количеством рецензий, капустнических виршей и переводов. Ничего, на нобелиата сто страниц осталось. Три типовых для "англоязычного" Бродского эссе в переводах Елены Касаткиной ("Вергилий", "Что видит Луна", "Писатель в тюрьме"). Юношеская "Баллада о маленьком буксире". Бродский беседует с Чеславом Милошем. Адам Михник беседует с Бродским. Главный редактор журнала Виктор Куллэ беседует с вдовой Бродского и его литературной душеприказчицей, а те сообщают, как хорош их собеседник. Подборка стихов, посвященных Бродскому, где рядом с Евгением Рейном, Томасом Венцловой и Шеймусом Хини имеет место Виктор Куллэ. И перевод беседы Бродского с Милошем тоже Куллэ отредактировал (главный же!): будем теперь знать, что именование первой части Библии "Старым Заветом" заслуга не только переводчика, но и поэта-редактора. Из груды "как бы академических" (довольно скучных) статей про всякую "поэтику" выделяется толковый и по-человечески написанный очерк Павла Крючкова об отношениях Бродского с Лидией Корнеевной и Корнеем Ивановичем Чуковскими.

19/02/02

Наши "иванпетровичи"

Названы пять лучших повестей минувшего года

Обычно журналист получает информацию раньше, чем его читатели. В данном случае дело обстоит не совсем так. Сейчас я не знаю, кто вошел в пятерку лауреатов первой премии Ивана Петровича Белкина. (Решение жюри оглашено в четверг вечером - оно перед вами) Что ж, у вас есть возможность сверить мои предпочтения и предчувствия с объективной реальностью.

На основанную издательством "ЭКСМО-пресс" и журналом "Знамя" премию за "повесть года" претендовало 35 сочинений 33 авторов (у Олега Павлова и Романа Сенчина номинировано по две работы). Неожиданностями "белкинский" список не одарил; 27 повестей пришли из 8 наиболее престижных журналов (больше всего "знаменских" - 6; далее "Октябрь" - 5, "Дружба народов" - 4, "Звезда", "Континент" и "Новый мир" - по 3, "Нева" - 2, "Урал" - 1). Отрадно, конечно, что повести печатают также в "Искусстве кино", "Мезоне", "Нашей улице", "Вестнике Литературного института" и "Идели". Судьи во главе с Фазилем Искандером (в жюри входят также критики Алла Латынина и Сергей Чупринин, переводчик Борис Дубин, актер Сергей Юрский) наверняка прилагали усилия, дабы поколебать "толстожурнальную монополию". В успех на этой стезе верится с трудом. Из соискателей, что явились миру помимо "главных журналов", некоторого внимания добился, кажется, только Андрей Геласимов ("Фокс Малдер похож на свинью" - М., "О. Г. И."). Правда, "школьная" повесть Геласимова действительно остроумна, горька и изящна. На мой взгляд, в шорт-листе ей самое место. И жюри будет спокойно: все-таки "открыли" автора.

К несчастью, судьям приходится не только "открывать", но и "закрывать". Очень многих. От того, что в России народилась новая премия, номинаторские нравы не улучшились. Большая часть выдвижений подчинена принципу: кукарекнем, а там хоть не рассветай. Не называю имен, ибо неловко бранить автора за то, что его слабую вещь суют в конкурс. В этом он не виноват, а опусы должно обсуждать в момент обнародования. Про все это сто раз говорено. Но что из того, если мне кажется: реально на премию могло бы претендовать максимум 15 писателей. (Считаю и тех авторов, чьи работы мне не близки, но хоть какие-то отзывы получили.)

На деле круг фаворитов очевиден. Прежде всего это Андрей Дмитриев ("Дорога обратно"), Олег Павлов ("Карагандинские девятины"), Феликс Светов ("Чижик-пыжик") и Ольга Славникова ("Бессмертный"). При этом Славниковой и Дмитриеву может помешать их победа в борьбе за премию Аполлона Григорьева: нечего, мол, два раза за одну вещь поощрять. (Хочется в сердцах рявкнуть: "Так не заводите столько премий", но, вспомнив, что иначе поддерживать словесность мы не научились, прикусываешь язык.) Надо надеяться, до шорт-листа бесспорно прекрасных писателей все-таки допустят, но при подведении итогов (состоится оно после "аполлонгригорьевского" финала, тоже на масленицу) эта бухгалтерия точно закрутится. Общая любовь к "молодым" повышает шансы, с одной стороны, Марии Рыбаковой ("Паннония" - отрада для интеллектуала, глядящего на Запад; до пародийности по этой тропке доходит автор "Герберта" Алексей Зикмунд), а с другой - Романа Сенчина ("Минус", "Один плюс одна"), писателя мастеровитого и умеющего играть на интеллигентской чувствительности. Михаил Тарковский ("Дорога на океан") тоже в большом фаворе (шорт-лист премии Юрия Казакова), но все-таки не верится, что жюри проглядит его феноменальную языковую неряшливость. Если уж толковать о такой - "вторично деревенской" - прозе, то Юрий Екишев ("Действия ангелов") строит ее точнее и тоньше. Не говорю уж об Александре Титове ("Жизнь, которой не было"). Именно Титова - автора разом спокойной и отчаянной истории о людях глухого захолустья - мне бы особенно хотелось видеть в числе "белкинских" лауреатов. Если жюри намерено сделать название премии осмысленным, то ему стоит думать не о "жанре" (все наши повести тяготеют либо к роману - например, у Славниковой, либо к рассказу - например, у Дмитриева, либо к фрагменту свободного мемуарно-эссеистического сочинения - например, у Светова), но о духе скромного и благородного покойного (всегда живого!) сочинителя, чьи повести обнародовал некий "А. П.". И тогда трудно обойти как Титова, так и Владимира Курносенко ("Свете тихий") и уже помянутого Андрея Геласимова.

Пустое это дело - литературные гадания. Как вспомнишь иные букеровские курьезы (вроде включения в шорт-лист 1999 года заокеанской графоманки, чьего имени никто не слышал ни до, ни после этого кульбита, и не включения в тот же шорт-лист "Закрытой книги" Дмитриева и "Самоучек" Антона Уткина), так исчезают прогностический азарт и вера в "объективные критерии".

И все же одного финалиста рискну предсказать. Это Феликс Светов. Почему? Да потому, что "Чижик-пыжик" - вещь пленительная. Легкая, живая, мудрая, свободная. Потому что сам бы за нее двумя руками голосовал. Потому что не могу представить себе нормального человека, которому бы не подняла настроение эта история любви. Потому что, если обнесут Светова, пора мне профессию менять. Потому что герой (автор) на Фонтанке водку пил. Чего и вам желаю.