Возразят: в прошлом году был отмечен рассказ, напечатанный не "НМ", а "Дружбой народов" ("Псы полесья" Игоря Клеха). Более того, заранее говорилось, что первым лауреатом должен стать не автор "НМ". Все так, но вопрос "кому не дать" гораздо важнее вопроса "кому все-таки дать". Процесс ярче результата.

Порукой тому был уже "казаковский" шорт-лист, ясно сигналивший о планах жюри. Формально на премию претендовали шесть рассказчиков. На деле было вот что.

"Однодневная война" Владимира Маканина ("НМ", N 10) - вялая притча, типичный самоповтор большого писателя, каковой критика тактично "не заметила". Не сработало даже характерное маканинское "полуугадывание" (история о "третьей мировой" написана до, а напечатана после 11 сентября). Рассказ ввели в шорт-лист "для веса", живого (а потому имеющего право на "сбой") классика назначили свадебным генералом.

"Микеша" Николая Кононова ("Знамя", N 5) и "Улица" Евгения Шкловского ("НМ", N 8) - вещи симпатичные. Это элегантные "ужастики", балансирующие на тонкой грани психологического реализма и фантастики. У Кононова - посмешнее и покороче. У Шкловского - медленнее, с мягким жизнеподобием и более неожиданным (а потому - пугающим) финалом. При всех достоинствах рассказам этим не хватает контекста - они куда лучше смотрятся в журнальных подборках (и, думаю, будущих книгах), чем сами по себе.

"Замороженное время" Михаила Тарковского ("Наш современник", N 6) требует цитирования. "Лыжи лежали поставленные на ребро вдоль сидения на подножках, на правой - камусный конец был вечно подожжен о глушитель". "Были у Формы издержки, порой рациональность движений он, зазевавшись, переносил на отношения, и она вылезала скупердяйством или еще чем-нибудь "разумным". "Он думал про деревню, состоящую из двух половин - Захребетного и Индыгина, разделенной протокой..." "Он надеялся на переправу у деревни, но вода прибывала так быстро, что та ушла под воду". Не волнуйтесь: под воду ушла только переправа. Я не намерен обсуждать "содержание" рассказа, автор которого ныне входит в большой фавор. Спорят о вкусах, а не о языковых нормах. Надо вконец заморочить себя то ли поисками "народности" (ее у Тарковского в помине нет), то ли политкорректностью (истинный талант может печататься и в "Нашем современнике"), чтобы не видеть ляпов, коими покрыто "Замороженное время". А равно и другие сочинения Тарковского. "Красивое и резкое лицо его казалось даже жестоким, если бы давно уже не переросло эту жестокость выражение какой-то горечи и собранности, главная тайна которых словно таилась в глубокой вертикальной морщине меж бровями". Не знаю, какая "тайна" "таится" в том, что цитируемую повесть "Гостиница "Океан" сперва печатают в "НМ" (N 5), а затем выдвигают на премию Белкина. Думаю та же, что в решении "казаковского" жюри. И пусть охотники разбираются, чего тут больше: безвкусицы или политиканства.

Ну как на таком фоне (шорт-лист - апофеоз плюрализма) не наградить рассказ Виктора Астафьева "Пролетный гусь" ("НМ", N 1)! Хороший рассказ? Бесспорно. Пронзительный, щемящий, бьющий в душу. Настоящий поздний Астафьев - со всей болью и печалью, со всей мощью писателя от Бога. Чем "Пролетный гусь" лучше рассказов, что одновременно появились в "Знамени", тоже понятно - местом публикации. И разве не благородно почтить память великого писателя (и члена Общественного совета журнала "Новый мир")?

Ну что тут скажешь? Ничего. Разве только, что есть иные способы выразить приязнь и почтение к усопшему. Что негоже превращать светлое имя в козырную карту. Что не только "намеднешнему Зоилу", но и искренним ценителям всякого ушедшего художника не след кадить "мертвецу, чтобы живых задеть кадилом" (Баратынский).

В "казаковском" шорт-листе был еще один рассказ - "Т. И. Н. (опыт сада)" Марины Вишневецкой ("Знамя", N 12). Не знаю, лучший ли это рассказ года. Знаю другое: один из четырех лучших. Три других - "Р. И. Б. (опыт демонстрации траура)", "В. Д. А. (опыт неучастия)", "М. М. Ч. (опыт возвращения)" - написаны той же Вишневецкой и напечатаны тем же "Знаменем". (Аргументов не будет: возьмите да почитайте.) Еще знаю, что Вишневецкая - из весьма немногих настоящих рассказчиков, то есть писателей, умеющих создавать самодостаточные, цельные и всякий раз новые (свободные от самоповторов) истории (когда-то так работали Аксенов, Петрушевская, Битов; теперь, кроме Вишневецкой, пожалуй, только Юрий Буйда, Борис Екимов, Александр Хургин). А еще я знаю, что именно рассказ Вишневецкой "Вот такой гобелен" был жестко задвинут первым жюри премии Юрия Казакова. Во многом знании много печали.

Год назад, отыграв в жюри роль "дурака с мороза", я сообщил уважаемым коллегам из "НМ", что полагаю их премиальную стратегию некорректной, и попросил вывести меня из судейской бригады. Просьбу удовлетворили. Стратегию сохранили. Знамо дело: собака лает, а караван идет. Счастливого пути.

Виктор Петрович Астафьев здесь ни при чем.

07/02/02

Флейта в расстроенном оркестре

"Неприкосновенный запас" (N 19) открывается переводом статьи Фридриха Августа фон Хайека "Почему я не консерватор" (послесловие к книге "Конституция свободы", 1960). Сочинение безусловно яркое: прославленный автор обстоятельно растолковывает, почему союз между "либералами" и "консерваторами", как правило, имеет тактический характер. Судя по преамбуле, публикация решает не только просветительские, но и идеологические задачи - размежевание с "либеральными государственниками". Оно и замечательно, но зачисление в "правые" "былых преподавателей марксизма и инструкторов обкомов, твердящих про духовность и соборность", представляется лишь эффектным риторическим ходом. Слишком велико различие между европейско-американской социокультурной ситуацией 60-х и российским сегодня. Если кому-то (много кому!) хочется отождествить возвращение в историю с возвращением под иго коммунистов, а государство - с советской властью, то сие не основание вписывать носителей этой "идеи" в традиционную новоевропейскую парадигму. А Хайека читать, конечно, нужно.

В остальном "НЗ" как "НЗ": надо бы срочно переписать конституцию по французской или, на худой конец, американской модели (Григорий Голосов "Политические институты и демократия в России); в 1991 году победил не Ельцин, а "либеральный дискурс" (Олег Хархордин "А был ли путч на самом деле?"); в России, культуру которой репрезентируют лоточные детективы, царит "Обыкновенная гомофобия" (Елена Барабан).

Наиболее содержателен блок "Вокруг реформы образования": статьи Андрея Полетаева и Ирины Савельевой ("Высшая школа и рынок. Спрос на образование в современной России" - довольно оптимистичная картина), Ревекки Фрумкиной ("В садах лицеев"), Якова Щукина ("Реформа образования и либералы"), интервью с Евгением Бунимовичем. Последнего процитирую: "Я в свое время сам подрабатывал репетитором (и я тоже. - А. Н.), но тогда искали репетитора, который может как следует научить - а теперь ищут репетитора из данного конкретного вуза. Что, в разных вузах у нас разная математика, и основное тригонометрическое тождество выглядит по-разному? Значит, вступительные экзамены - это неявная форма взятки. Вузы стали жить за счет набора, причем деньги взимаются в разной форме, и через подготовительные курсы, и в форме откровенных взяток". Если вспомнить точное суждение Фрумкиной о юношах, для которых вуз - средство укрыться от армии, и замечания Щукина о "сращении" вузов и школ, то что же останется от чудесной картины "рыночного образования" по Полетаеву-Савельевой? И поможет ли тут "единый экзамен", на который так надеется благородный учитель Бунимович? И может ли преподаватель, обеспечивший абитуриенту прием за деньги, в дальнейшем не "приторговывать" зачетами и дипломами? И что делать другому преподавателю, если студентов ничему в школе не научили, а "неуд" мыслится катастрофой? (Читая лекции в почтенном гуманитарном вузе, могу заверить: большинство моих студентов скверно ориентируются в текстах школьной программы по литературе, а их знания по истории стремятся к нулю.) И как все это сказывается на формировании, с одной стороны, специалиста (тешу себя надеждой, что врачей готовят иначе, но ведь и от невежественных литераторов тоже кой-кому несладко придется!), а с другой - гражданина свободной России?

Только не надо про "рынок"! Потому как блат (наряду с отсечением идеологически неугодных и поощрением "социально близких") был устойчивой приметой вступительных экзаменов и четверть века назад. Не забыл я еще, с кем вместе учился. (Имею в виду отнюдь не провинциалов, а самых что ни на есть москвичей из "достаточных" семейств.) Песня о том, что "поступить на филфак/ может каждый дурак,/ а отчислить дурака/ не поднимется рука", уже тогда была не только "эстетическим феноменом". И как мои "домашние" (право слово, на совесть подготовленные) ученики получали в МГУ "четверки" (этого на филфаке для провала хватало) и поступали в Тарту, я тоже не забыл.

"Новый мир" (N 2) публикует повесть Аркадия Бабченко "Алхан-Юрт". Как ясно из названия, о чеченской войне. Соискатель премии "Дебют", двадцатичетырехлетний прозаик уже напечатался в "Октябре" (2001, N 12) - там тоже о Чечне было. Судя по текстам, Бабченко прошел обе чеченские кампании (герой "Алхан-Юрта" на первую попал юнцом-срочником, а на вторую отправился добровольцем). О том, что положение наших солдат в Чечне чудовищно, твердят все СМИ, как оппозиционные, так и прогосударственные. С тем, что посылать в Чечню мальчишек, - преступление, тоже согласны (хоть и по разным причинам) все (кроме высшего военного руководства). Я и так знаю, что виноват перед любым солдатом, который не по своей воле оказался в аду. (Положение контрактника и офицера - иное, что не отменяет сочувствия и к ним.) Я верю, что солдату Бабченко и его товарищам было голодно, холодно, страшно, мучительно. Только вера эта к его тексту касательства не имеет. Это называется "играть на теме". Играть беспроигрышно, ибо любой разговор о "литературе" упирается в: "А ты в Москве сидишь". Да, сижу. И в армии не служил. Но почему-то всерьез воспринимаю "афганскую" прозу Олега Ермакова или "просто армейскую" Олега Павлова. Возможно, и о Чечне такая проза появится. Возможно, ее напишет Бабченко. Но это будет не "Алхан-Юрт".

Писатель должен знать, что его "слова" больше никто не выговорит. То, что пишут Ева Датнова ("Война дворцам" - четыре культурно оформленных, в меру страшноватых анекдота времен гражданской войны) или Алексей Варламов ("Падчевары" - истории о том, как московский сочинитель наезжает в вологодскую деревню и печально стыдится то приятелева джипа, то своего недавнего вояжа на конференцию по постмодернизму в Лас-Вегасе, то писательской стези), может соорудить любой "профессиональный литератор". Все "правильно" - все из "готовых слов".

К счастью, в "НМ" опубликованы два рассказа Нины Горлановой и Вячеслава Букура и обаятельные подборки стихов Григория Кружкова и Александра Тимофеевского.

В "Октябре" (N 2) охотники до добродушных сплетен "из писательской и театральной жизни" могут полакомиться опусом Николая Климонтовича "Далее везде". Читая вычурную повесть Виорэля Ломова "Музей", я несколько раз от души улыбнулся - надеюсь, кому-то больше повезет. Стоит внимания подборка стихов Татьяны Риздвенко (ее сборник "Для Рождества, для букваря" недавно выпущен "О. Г. И."). Впечатляет памфлет Алексея Цветкова "Империя лжи" (о современной русской литературе) - тут имеет смысл долго спорить.

А еще в "Октябре" есть шедевр - повесть крайне редко печатающегося и всегда удивительного Анатолия Гаврилова "Берлинская флейта". Пересказывать эту историю о ревности, ученичестве, отчаянии, смерти и творчестве бессмысленно (хотя сюжет и извлекается из прозрачных и коротких гавриловских фраз - почти стиховых, ритмично вспыхивающих повторами, бликующих смысловыми полутонами). Цитировать тоже нельзя: лишь целое (тот самый "потайной" сюжет) придает особое измерение прозе Гаврилова. Читайте. То есть слушайте. Тринадцать журнальных страниц чистой музыки.

12/02/02

Плоды просвещения

Не грози мне смертным приговором,/ Я хоть хворый, но еще живой,/ Не кружи, нетерпеливый ворон,/ Над моей бедовой головой. // У тебя зрачки чернее дегтя,/ Твой окрас трагически красив,/ Но скажи, чего достигнешь, когти/ Синие свои в меня вонзив. "Боль" - подборка стихов Владимира Корнилова в "Дружбе народов" (N 2), ставшая посмертной.