Дареным стихам в зубы не смотрят./ Бездарным стихам в зубы не смотрят./ Никаким стихам в зубы не смотрят. Они просто есть. Иногда (часто) от этого страшно. Зачем писателю нужен читатель?/ Читатель нужен, чтобы писатель/ ужаснулся сделанному. Ужаснулся тем паче,/ что было невозможно сделать иначе. Восемнадцать лет Вера Павлова прожила именно так. Делая, ужасаясь и снова делая. Это счастье. Не только поэта, но и для читателей. Тех, что слышат, как неповторимый голос ведет чистую мелодию. Не равную себе и узнаваемую с первых тактов. Единственную. Они слышат, ибо слушают. А не смотрят стихам в зубы.

Остается добавить, что книга (около девятисот стихотворений, почти треть печатается впервые) издана "О. Г. И." при содействии РОСБАНКа и Академии русской современной словесности (АРС'С). По традиции, заложенной пять лет назад, основатели и спонсоры премии Аполлона Григорьева обеспечивают публикации книг ее лауреатов. Большой "аполлонгригорьевской" премией по итогам 2000 года был отмечен "Четвертый сон" Веры Павловой. Отсюда - "Совершеннолетие". Завтра жюри АРС'С в пятый раз назовет тройку лауреатов. Имя главного победителя мы узнаем на масленице. Но прежде (в середине февраля) пройдет презентация "Совершеннолетия" и книга двинется к читателю.

24/01/02

Благородство

Жюри АРСС сделало точный выбор

Новыми лауреатами премии Аполлона Григорьева стали Андрей Дмитриев (повесть "Дорога обратно" - "Знамя" N 1), Леонид Зорин ("маленький роман" "Трезвенник" - "Знамя" N 2) и Ольга Славникова ("Бессмертный. Повесть о настоящем человеке" - "Октябрь" N 6). Премией, учрежденной Академией русской современной словесности (АРСС) и Росбанком, могут поощряться писатели, работающие в любых жанрах. Это награда экспертов (АРСС - сообщество литературных критиков), призванная подводить итоги минувшего года. Ныне премии исполнилось пять лет, и членам АРСС, разумеется, хотелось ознаменовать свою первую "круглую" дату ярким, достойным и запоминающимся решением. Эту трудную задачу блистательно разрешило выбранное жеребьевкой жюри: Игорь Виноградов (председатель), Станислав Рассадин, Евгений Сидоров (послу России при ЮНЕСКО пришлось совещаться с коллегами по телефону, но есть надежда, что Сидоров сумеет вырваться из Парижа на "масленичный" финал), Карен Степанян, Евгений Шкловский.

Конечно, выбор жюри не мог в равной мере устроить всех членов АРСС: не зря же на премию, кроме троих избранников, номинировалось еще девятнадцать авторов (каждый академик имеет право выдвинуть только одну кандидатуру). Вне лауреатской обоймы остались сильные и красивые сочинения (например, роман Михаила Кононова "Голая пионерка", увы, "пролетевший" мимо всех возможных наград, или роман Олега Павлова "Карагандинские девятины", на который должны бы обратить внимание судьи будущего Букера), да и в общем списке, на мой взгляд, не хватало нескольких значимых работ (например, книги Александра Гольдштейна "Аспекты духовного брака" - М., "НЛО", или повести Александра Титова "Жизнь, которой не было" - "Новый мир", N 8). И все-таки судейское решение кажется оптимальным. Выбор продемонстрировал эстетическую широту судей (лауреаты совсем не схожи меж собой), их "беспартийность" (сколько было взбрехов о "шестидесятничестве" жюри, в итоге отдавшего две лауреатских позиции писателям среднего поколения; заметим, что самая "молодая" из пяти отработавших судейских коллегий, подводя итоги 1998 года, почтила старейшин - ныне ушедших от нас Виктора Астафьева и Юрия Давыдова) и подлинный вкус (наверно, можно по-разному относиться к Славниковой, Зорину и Дмитриеву, но нельзя оспорить человеческую значимость и безукоризненное мастерство их прозы).

Повесть Дмитриева - история о том, как нянька мальчика, ставшего ныне писателем, вышла в магазин, но вместо того оказалась вместе с развеселой компанией далеко от Пскова - в Пушкинских горах, где официально и пьяно отмечался очередной день рождения первого поэта. "Соборное" ликование-возлияние (все любят Пушкина, а заодно и друг друга) сменяется безденежным похмельным одиночеством: собутыльники исчезли, и героине выпадает пешая многокилометровая "дорога обратно". Повесть инкрустирована незаметными пушкинскими цитатами, неграмотная, но купившая на последние гроши сборничек стихов Мария видится больным двойником легендарной Арины Родионовны, ее загул и похмелье, тоска и смирение, склонность к фантазированию и приземленность, безудержность, жуликоватость и неуклюжая приязнь к "барским дитяткам" разом убийственно реальны и мифичны. Сама о том не ведая, беспутная страстотерпица тайно воспитывает рассказчика. Читать он научился по той самой копеечной книжице, где были наши самые главные стихи, а отчаянное - сказочное и достоверное - путешествие Марии вошло в состав души, которой суждено постигать, что такое "жестокий век", "смутное похмелье", "версты полосаты", "страсти роковые", "тайная свобода", "чувства добрые", Россия, которую ни на что не променяешь.

В "маленьком романе" Зорина речь идет о том, как дорого дается спасительная трезвость. На пороге пятидесятилетия умный, ироничный и осторожный герой осознает, что, кроме этой самой трезвости, которая так помогала в оны годы сохранить не только комфорт, но и человеческое достоинство, у него ничего не осталось. И нет сил и желания усмехаться "пьяному" энтузиазму друзей, скептически наблюдать, как во имя "идей" они готовы рвать друг друга в клочья. Лекарство, того гляди, станет ядом, умудренность - глупостью, достоинство - позой. Сакраментальное "все мы не красавцы" заставляет ощутить собственную "некрасивость". При этом "неприятный" персонаж исполнен человеческого обаяния, а его "трезвая растерянность" рождает мощную волну сочувствия. Точнее, строже и в то же время сострадательнее о внутреннем надломе русского интеллигента второй половины ХХ века, о его безнадежном поединке с собой, вине, беде, потерях и сохранении "стати", по-моему, никто не писал.

"Бессмертный" Славниковой, на первый взгляд, фантасмагория с привкусом яростного памфлета. Вышибленными из "привычного" советского бытия бедными провинциалами стремится завладеть мир лихорадочных снов и агрессивных миражей. С визионерской четкостью воссоздается тот морок, что "наколдовывается" не одними только корыстными махинаторами, но обычными людьми, пытающимися обустроить "по новым правилам" свое "нормальное" существование, тем или иным способом обыграть хитрое время. Но больные, несчастные, подчас страшноватые жители уральского городка парадоксальным образом остаются людьми, а, казалось бы, всевластные призраки "старого" или "нового" скукоживаются при вспышках настоящей боли, настоящей смерти, настоящей жизни. "Бессмертный" - страшная книга, но это вовсе не апология страха. Скрытая музыка надежды здесь не менее важна, чем в тоже по-своему очень грустных повестях Дмитриева и Зорина. И музыка эта нам слышна, ибо три несхожих писателя знают, что трагедия отдельного неповторимого человека сопряжена с трагической историей нашей страны, а история эта немыслима без многомерного и свободного слова. Они художники. Этим-то и определен благородный выбор жюри, заставивший меня (в кои-то веки) ощутить гордость и за свой профессиональный цех.

О том, кто получит "большую" премию (25 000 долларов), а кто - малые, узнаем на масленицу. И в любом случае сегодняшней радости итоговый выбор жюри не отменит. Это и называется благородством. Кстати, спонсор премии Росбанк намерен на сей раз наградить критика, "угадавшего" (номинировавшего) главного лауреата. Обещан и еще один сюрприз, но какой пока не знают и члены АРСС

28/01/02

Дитя перестройки

К десятилетию премии "Триумф"

Хотя премию "Триумф" измыслили в 1992 году, никакого отношения к общественной и культурной реальности свободной России она с самого начала не имела. "Триумф" - законное, хоть и запоздалое детище перестройки. В многоходовой игре последнего генсека "культовой" интеллигенции отводилась важная роль. Гонимые (а чаще - относительно гонимые) были властью привечены. И восприняли это как должное. Искренняя надежда на какие-то реформы (или хотя бы на уход от цекистского самодурства, цензурного хамства, невежества и прикармливания бездари) сочеталась "с человеческим, слишком человеческим" чувством: "Мне не додали - теперь платите". "Реставраторский" характер перестройки сказывался во всем: от кощунственного (теперь смешного, а тогда многих соблазнявшего) тезиса о "восстановлении ленинских норм" до републикаторской истерии всех без исключения журналов, что обеспечила бессмысленный (и горько отозвавшийся) тиражный бум. (Перепечатывались, условно говоря, не только Пастернак с Набоковым, но и Искандер с Битовым.) Благородная радость от "возвращения" творцов, вынужденных прежде оставить отечество, глушила простую мысль: между полицейским запретом и ежедневной осанной (по всякому поводу или без оного) - дистанция огромного размера.

Этого не хотели понимать изрядная часть публики (не только столичной) и сами "прорабы духа". Во извинение следует напомнить, с одной стороны, об агрессивности "охранителей" коммуно-фашистского толка, а с другой - о не меньшей резвости, так сказать, постмодернистов, часто взращенных позднесоветским истеблишментом и лихо хоронивших его представителей без всякого разбора. (Это многих славный путь. Виктор Ерофеев, за штаны втянутый в словесность Аксеновым, Битовым и прогрессивным журналом "Вопросы литературы", - фигура знаковая, но не одинокая.) "Триумф" должен был компенсировать все старые и новые обиды и указать, кто тут "соль земли".

Апокалиптические настроения начала 90-х привнесли в сюжет два обертона. Поскольку считалось, что гибнет у нас все (западное интеллектуальное пустозвонство изящно легло на действительно тяжкий процесс выхода из-под рухнувших глыб коммунизма), то и культура тоже гибнет. А следовательно, мы (триумфораздаватели и триумфополучатели) последние. Поскольку гибнет государство (это, кроме прочего, значило: власть больше не в силах щедро награждать художников), премия гордится своей независимостью. Эти посылы имели важные следствия.

Десять лет "Триумфа" - это перманентное награждение тех, кто и без этой премии - вне зависимости от своих нынешних достижений - был в славе. Никто не утверждал, что в России вовсе нет новых крупных писателей, режиссеров, живописцев, композиторов. Их просто в упор не видели (см. список триумфаторов на стр. 2). Обойтись без молодых (сравнительно!) актеров и музыкантов-исполнителей было невозможно: премия нуждалась в культовых фигурах. Ровно этим, кстати, обусловлены как самое пошлое решение жюри (лауреатство рок-идола Бориса Гребенщикова), так и самое умное - "Триумф" Михаила Жванецкого. (Боюсь только, что почтили не большого писателя, а популярного эстрадника.) Попытка "омоложения" (присуждение грантов) выявила тенденцию сполна: если в исполнительских сферах отмечались люди большей частью достойные (или хотя бы известные), то со словесностью обстояло куда как худо. (Кто таков некий "критик" из прошлогоднего стипендиального списка, мы устанавливали коллективными усилиями не один день. Установили. С тех пор этот грантоносец больше о себе не напоминал.) Так десять лет нас убеждали: единственное будущее русской культуры - ее прошлое. Желающих увидеть в моем тезисе "поколенческий шовинизм" отсылаю к своим статьям о замечательных и новых книгах писателей старшего поколения. Как награжденных "Триумфом" (Виктор Астафьев, Юрий Давыдов), так и не награжденных (Александр Солженицын, Георгий Владимов).

Те же десять лет нас убеждали: государству нет дела до культуры. С культурой, конечно, не ахти (от вида главной библиотеки страны волосы дыбом встают; не говоря уж о библиотеках районных и сельских). Но с госпремиями - "полный порядок". Раздают их строго "по-триумфовски", а взаимоперехват лауреатов доводит сходство до абсурда. На досуге сравните списки награжденных "Триумфом" и поцелованных "Государыней". А заодно состав "независимого" жюри с составом "государственной" комиссии. Интересно будет. Между тем как раз поощрение honoris causa (признание "национальным достоянием") должно быть прерогативой государства (и осмысленным оно становится при наличии общественного консенсуса). В ином случае ощутим густой запах групповщины - сколь бы достойные люди ни раздавали (получали) такие награды. И дело тут совсем не в Борисе Березовском. Человеку его возраста и его культурного статуса (прогрессивному "техническому интеллигенту") было естественно пойти навстречу кумирам своей молодости. Он давал и дает на "Триумф" деньги (за что опальному бизнесмену спасибо, а разговор о "политических дивидендах" предоставим безгрешным лицемерам). Стратегию премии определял не он.

Ее определяли "прорабы духа", "хранители завета", "последние могикане". Разные люди по-разному ныне работающие. И, кажется, уверенные в том, что делают благое дело, а в понижении статуса русского художника виноват кто угодно, но не они.

29/01/02