Да вот такая. Та самая, в которой Полонский выходил в последний раз в 1954 году (и нельзя сказать, что с тех пор мы сильно продвинулись в публикациях одного из крупнейших лириков второй половины XIX века), Козлов - в 1960, Шевырев - в 1939, а, к примеру, Семен Бобров, Михаил Милонов, Василий Комаровский, Александр Добролюбов, Иван Коневской, Георгий Иванов или Борис Поплавский - никогда. (Комаровский и Коневской, впрочем, недавно изданы - но не в БПБС.)

С поздней перестройки (когда уже "стало можно", а госфинансирование еще не кончилось) приоритетом для Библиотеки поэта стали прежде "закрытые" поэты. Что понятно. Здесь были сильные научные свершения - тома Кузмина и Волошина (вышли в самую книжную непогодь середины 90-х), ближе к нашим дням - Гиппиус, Мережковский, в Малой серии - Садовской, Мариенгоф, братья Бурлюки. Впрочем, счесть удачей републикацию "Стихотворений" Сологуба (1975) - при всем уважении к памяти М. И. Дикман, готовившей этот том под советским гнетом, - довольно трудно. Двухтомник Вячеслава Иванова, где недостаток листажа привел к разрушению структур авторских сборников, оставил смешанные чувства. Да и изданные при "старом режиме" тома Белого, Бальмонта, Брюсова давно нуждаются в радикальной корректировке.

Того печальнее, что "серебряновечная" стратегия отодвинула все прочее в сторону, тогда как большинство наших поэтов "второго ряда" (имею в виду XVIII-XIX века) должно быть издано заново, на уровне современных филологии и без пакостного идеологического привкуса. Правда, картина меняется: в прошлом году появился том Аполлона Григорьева (увы, прошел незамеченным), в этом - Державина (увы, без поздних стихотворений и трагедий, каковые с 1810-х годов несправедливо игнорируются "культурным сообществом"), ныне нам обещают Случевского (увы, опять лишь в одном томе, что неизбежно деформирует образ удивительного, но грешившего многописанием поэта). Но в целом установки прежние. "Запретная" (когда-то!) экзотика больше привлекает и исследователей и благотворителей (почти все тома Библиотеки поэта выходят с помощью того или иного фонда). Выбить денег на два тома Случевского или бесспорно великого Державина не вдвое, а раз в десять труднее, чем добиться поддержки однотомника. Так - разумеется, вопреки воле авторитетной редколлегии и подвижников-редакторов - происходит маргинализация серии. Потому как Библиотека поэта - это не собранье модных книг, а свидетельство о том, что есть целое русской поэзии и какова ее роль в живой культуре.

Вот здесь-то и оценишь почин группы филологов (в основном работающих в губернских университетах), взявшихся за Фета. В сущности, то, что мы живем до сих пор без репрезентативного издания Фета, - национальный позор. Можно (даже должно) делать "академических" Пушкина, Гоголя, Гончарова, Толстого, Блока (над их собраниями сейчас идет работа) сколь угодно "медленно". Во-первых, "академическое" издание требует особой скрупулезности; во-вторых, эти классики (как и Лермонтов, Тургенев, Островский, Достоевский, Чехов) - при всех оговорках вечно меж собой спорящих филологов - доступны публике в "реальном" виде. Фет же (как и Карамзин, Жуковский, Тютчев, Лесков, Бунин, Пастернак - называю лишь бесспорные имена!) - не доступен.

И дело тут не сводится к эпистолярию (частью - неопубликованному, частью - рассеянному по раритетным изданиям) и прозе (многажды оклеветанной, замечательно интересной и актуальной, а главное неразрывно сцепленной с лирикой Фета). Текстология стихов Фета (в частности, вопрос о редакторской правке, которую по не всегда ясным причинам авторизовывал поэт) - проблема сложнейшая, а канонизированная (опять-таки согласно "авторской воле") композиция его поэтического корпуса усложняет читательское восприятие, превращая Фета в "поэта без истории", предлагая нам миф о неизменной и автономной "красоте".

Вовсе отменить этот миф невозможно (сам поэт к нему руку тоже приложил), и редакторы собрания не затевают "революции ради революции". Однако воспроизведение прижизненных сборников (в случае, когда стихи переходили из книги в книгу, дается отсыл к предшествующей публикации) и помещение "ранних" и "поздних" редакций в основном корпусе позволяют ощутить динамику творчества (и судьбы!) великого поэта. Если все пойдет по плану (предполагающему 20 томов), то нас можно будет поздравить, а редакторов - сердечно поблагодарить. (Что не исключает ученой дискуссии.) Вопрос в том, пойдет ли?

И вопрос не праздный. Начатое в 1999 году Собрание сочинений и писем Жуковского (М., "Языки русской культуры") добралось пока до второго тома. Десятитомник Ремизова (единственное качественное Собрание, издающееся "Русской книгой") движется со скрипом. В обоих случаях дело упирается в "презренный металл". На контртитуле фетовского тома читаем о поддержке Федеральной программы "Культура России" (ура! только любопытно, спонсируется все собрание или одна книга?) и Курского государственного педагогического университета. Господи, а университет-то (где профессора нищенствуют) кто "поддерживает"?

Грустно. И не потому что, дескать, до классики никому дела нет. Очень даже есть. И тем, кто за гроши дело делает, и тем, кто собирает доходец с перепечаток. Наши издательства (включая крупнейшие) систематично выпускают классику, обычно не вкладывая ни копейки в "аппарат". Тексты "бесхозные", правовладельцев нет. Юридически все нормально, но надо же помнить о том, что когда-то кто-то готовил к печати все - включая "Евгения Онегина" и "Анну Каренину". И если труд ушедших филологов используется на благо не только читателей, но и издателей, совсем не худо бы им задуматься о положении тех, кто сегодня "строит" книги, которые будут переиздаваться завтра и послезавтра. Если воротилы книжного рынка живут в своей стране, для них не должно быть безразличны судьбы "Новой Библиотеки поэта", "Литературных памятников" или собраний сочинений "неизданных классиков" - без которых Россия не была бы Россией.

05/11/02

Фантазии на тему любви

Издан том новой драматургии Леонида Зорина

Книгу "Под занавес тысячелетия" (М., ГИТИС) составили двенадцать пьес, написанных Леонидом Зориным с1985 по 2000 год. Цифра впечатляющая, особенно если вспомнить, что "новые времена" писатель встретил не молодым человеком, а крутой общественный разворот в зрелом возрасте переживается трудно. Цифра нормальная, если помнить, что прежде Зорин сочинил тридцать шесть (!) пьес, среди которых были стопроцентные хиты ("Варшавская мелодия", "Покровские ворота") и - сделаем скучную оговорку о "личном вкусе" - настоящие шедевры ("Коронация", "Царская охота"). И это не считая киносценариев, эссеистики, прозы. Попросту говоря, писательская страсть переиграла "обстоятельства". А любовь к театру сохранилась и в ту пору, когда театр возжелал в очередной раз измениться, а писатель вроде бы сосредоточился на прозе, не требующей инвестиций, машинерии и "подельников". Могло даже показаться, что Зорин удаляется от титульного амплуа: в 1997 году он опубликовал "мемуарный роман" "Авансцена" (М., "Слово/Slovo"), где подвел итоги своего "театрального бытия"; в 1999 появились "Зеленые тетради" (М., "НЛО"), обработанное собрание многолетних записей; меньше года назад вышел почти тысячестраничный том прозы "Аукцион" (М., "Слово/Slovo"), вобравший сочинения, что регулярно печатались в журналах. (Одно из них - роман "Трезвенник" - удостоено малой премии Аполлона Григорьева за 2001 год; кстати, в декабрьском "Знамени" мы прочтем новый роман Зорина.) Какой уж тут театр!

Не стану лукавить. Благодаря давнему (жутко подумать - уже больше, чем четвертьвековому) знакомству с Леонидом Генриховичем я знал, что он не сошел с проклятой и счастливой - раз и навсегда ему предначертанной - театральной стези. Что-то читал. Видел "Союз одиноких сердец", "Пропавший сюжет" и "Перекресток" ("Варшавская мелодия - 97") в Театре Ермоловой, "Московское гнездо" в Театре Моссовета. Но все же новая книга вызвала легкую оторопь: одно дело теоретически знать, что литератор, дескать, "много работает", другое - увидеть "корпус текстов" наяву. Потом стало стыдно. Мы так привыкли к "литературному барству" (и/или "рантьерству"), что дивимся норме. Меж тем драматург просто обязан писать много. И о разном. Ибо театр - искусство, категорически требующее новизны и "пестроты". Истинный драматург всегда стремится - сознательно или бессознательно - к возведению "своего театра", то есть созданию такой системы опусов, что в идеале могла бы стать "необходимым и достаточным" репертуаром некой - тоже, конечно, идеальной - труппы.

Получается редко. Но говоря об авторе "Театральной фантазии" (давняя трагикомедия Зорина) и "Графа Алексея Константиновича" (пьеса новая, заглавный герой которой дебютировал на сцене как соавтор гениально-скандальной "Фантазии", позднее "подаренной" Козьме Пруткову), фантазировать не только позволительно, но и необходимо.

Итак, театр. Где играют головокружительные (и щемящие) комедии. Не только в прозе, но и - слушайте! слушайте! - в стихах. На самом что ни на есть "газетном" материале: феминизм и выборы в уездном городишке ("Союз одиноких сердец"), интеллигентские комплексы и хитромудрости социологии ("Маньяк"), "властитель дум" в эпоху "фондов" и пиара ("Лузган"). Или о том прошлом, что умерло, но - согласно взрывоопасной "цитате" из одноименной пьесы - бульдожьей хваткой держит "новое", которому не хватает сил быть действительно живым. Театр, где скукоживается "Московское гнездо" (старинный дворянско-профессорский дом), но сострадание к его растворяющимся в "новом мире" обитателям не мешает смеяться и не отнимает надежды. Театр "пропавших" и вдруг обретенных "сюжетов", что получают внешне неожиданную, по сути - предсказуемую, но от того не менее злосчастную "развязку".

"Развязка" - недавно написанный эпилог "Пропавшего сюжета", что был сочинен в самом начале "эры перемен". Тогда (в 1906 году "по сцене", 1985 - "по реальности") чувство, вдруг связавшее добродушного "приземленного" беллетриста и "пламенную революционерку", не уберегло героиню от покушения на "душителя свобод" и каторги, а героя - от сознания вины и беды. Теперь - в 1918 году "по сцене" - новая встреча Надежды, прежде именовавшей себя Верой, и Дорогина - заканчивается еще страшнее. Если "вера" (в светлые идеалы) и "надежда" (на справедливость) упраздняют любовь (а такова развязка), то нет ни веры, ни надежды. В "Пропавшем сюжете" героиня заходилась восторгами от народа и будущего, а стареющий юморист был уютно скептичен. В "Развязке" террористка-эсерка мечтает навсегда расквитаться со свинской Россией, свалившейся под насильников-большевиков, а совсем старый, все понимающий Дорогин говорит о непредсказуемой, страшной, но своей стране: "Должно же когда-нибудь, раз в тысячу лет, у нас получиться?" Неужели Зорин не знает, что из большевистской затеи получилось? Еще как знает. А великую правоту "ошибочной" реплики Дорогина слышит. И нас заставляет услышать. Потому что надежда и вера потрепанного (и обреченного скорому небытию) сочинителя неотделимы от любви. Любви, на которой держится театр Зорина.

Читая (то есть воспринимая независимо от качества постановки и актерских работ) всякую зоринскую пьесу, проходишь три стадии. Сперва - блеск, изящество, отточенность реприз и афористичных реплик. (Зоринские дураки и мерзавцы говорят красиво. Как в "Горе от ума", где Фамусов, Скалозуб и даже Молчалин витийствуют не хуже Чацкого.) Затем - грусть. В самых смешных, нелепых, отпетых и опасных персонажах мерцает какой-то свет (и откуда берется?), а потому их жалко. Всех. Карьеристов, жуликов, нуворишей, узколобых трудяг, фанатиков. (Не говоря уж о светлых героях. Порой счастливых, но отнюдь не удачливых.) А дальше... Последние слова зоринского (и не только зоринского!) Пушкина ("Медная бабушка"): "Жизнь грустна, да жить хорошо. Смешно, а так <...> Будем веселы. Простим судьбе и дурное и злое. Благословим за все доброе". Это и есть любовь. Неотделимая от фантазии. От поэзии.

Об этом шепчет зоринский (и опять не только зоринский!) граф Алексей Константинович Толстой, припоминая свои волшебные стихи и тем одолевая смертельный недуг: "Одна строка без другой не живет. "И ничего в природе нет" - смерть, безнадежность - но слушай дальше! - "Что бы любовью не дышало"... И все уже преобразилось - жизнь!"

Поэтичная и мудрая пьеса о Толстом, неузнанном гении и счастливом несчастливце, - одна из вершин Зорина. И как же хочется, чтобы этот гимн благородству, артистизму, мужеству и свободе обрел сценическое воплощение. В реальном, а не измысленном мною театре. Красочный будет спектакль, полный музыки, трагический. Безбрежно свободный. Как море. Или поэзия и любовь Толстого. Наверно, это фантазия. (Постановщику "Графа Алексея Константиновича" будет трудно.) Но сопряженные с Зориным фантазии умеют (и должны) сбываться.

15/11/02

Вишневецкая! И "контекст"

Журнальная жизнь причудлива. Порой наши литературные ежемесячники рельефно демонстрируют "особенную стать", порой сливаются воедино. Так слились для меня "Октябрь" (N 10), "Знамя" (N 11) и "Новый мир" (N 11). Возможно, здесь больше виноват я, чем редакции, но "обзор" сам собой превратился в "общее суждение". Потому и логотипы журналов, обычно указывающие на соответствующее издание, в сегодняшней колонке играют скорее декоративную роль.