Свою нишу Шиффрин нашел в независимом издательстве New Press. Разумеется, рассказ о создании издательства, поддержке старых коллег и авторов, обретении новых союзников, первых удачах выдержан в мажоре. Что вовсе не означает беззаботности. Шиффрин ведет речь не столько о личных обидах и победах, сколько о пугающих тенденциях. Совсем не обязательно жестко прикреплять их к "правой" идеологии, как это делает "умеренно левый" автор. Связь монополизма и свободного рынка не так уж однозначна, а диктат "левых интеллектуальных мод" подчас оказывается пострашнее консерватизма. Беда в том, что представление о книге как "только источнике прибыли" становится доминирующим при любой погоде.

И здесь пора обратиться к делам домашним. С одной стороны, все похоже: стремительный рост издателей-монополистов ("АСТ" выпускает каждую пятую книгу в России), засилие ширпотреба (от биографий знаменитостей до кулинарных книг), могучая "цензура рынка" (так называется одна из глав книги Шиффрина), изобилие независимых издательств с очень узкой (подчас - сектантской) специализацией. Плюс экстаз изрядной части журналистов от того, что наконец-то у нас все, "как у больших". С другой же... память о "самой читающей стране" (не будем вдаваться в анализ этого мифа) и соответственно стремление "держать лицо". Пока наши "концерны" (каковым до Random House, "как до звезды, высокой, далеко") чувствуют себя обязанными за "культуру" держаться. Если лет шесть назад "серьезную" современную прозу у нас печатал только "Вагриус", то теперь соответствующими сериями обзавелись и "АСТ", и "Центрполиграф", и "ЭКСМО", и "ОЛМА". Стоп. Как обзавелись, так и избавиться могут. Что в "ОЛМЕ" и произошло, хотя курируемая Борисом Кузьминским серия "Оригинал" была наиболее концептуально яркой и перспективной. "ОЛМЕ" с ее мощной системой распространения было бы не трудно увеличить тиражи "Оригинала" в несколько раз (и насытить провинцию качественной современной словесностью) - избран был, однако, путь "имиджевый", не требующий затрат и ведущий в тупик. Возникает резонное опасение: а не та же ли судьба ждет другие "престижные" начинания? Например, "Современную библиотеку для чтения", за издание которой принялось "МК-Периодика" (куратор-составитель Игорь Клех; к ММКЯ выпущены книги прозы составителя, Евгения Попова, Александра Хургина, эссеистика Игоря Померанцева и Глеба Шульпякова, стихи Владимира Салимона, антологии метаметафористов - Александр Еременко, Иван Жданов, Алексей Парщиков - и концептуалистов - Тимур Кибиров, Дмитрий А. Пригов, Лев Рубинштейн).

Конечно, тем, кто словесность любит, и малая радость - радость. Особенно, если книголюб живет в Москве или Питере. Или губернском городе, где вдруг "вспыхнуло" местное амбициозное издательство (живой пример - екатеринбургская "У-Фактория", выпустившая немало "классики ХХ века", а сейчас разворачивающая интересную серию современной женской прозы). Проблема в том, что "имиджевая" продукция не попадает к потенциальному покупателю и - того хуже - в публичные библиотеки. То же самое можно сказать про книги издательств малых. Полуторатысячные тиражи книг серии "Проза О. Г. И." - при всей симпатии к издательству - иначе как издевательскими не назовешь. В результате серьезная словесность (включая гуманитарную мысль) резко маргинализируется. А то, что существует на обочине, может мгновенно исчезнуть.

Кураторы качественных изданий (неважно, выпускаются они "монстрами" или "независимыми") обречены жить по принципу: "хоть день, да свой". Существуя без гарантий, они стремятся, в первую очередь, дать дорогу своим "фаворитам" (для пользы дела разбавляя их "литературными генералами"). А поскольку всякий вкус субъективен, литературный ландшафт в книжном воплощении неизбежно оказывается деформированным. При этом оспаривать стратегию того или иного издателя новой словесности рискнет только моральный урод - негоже литератору сетовать, если в наших-то условиях любая (исключения понятны) книга собрата все же пробилась к читателю. И не слишком обнадеживает опыт Латвии, где издания современных писателей финансируются из особого фонда. Ибо встает вопрос: а кто решает, как деньги тратить, кого и когда издавать? Не уверен, что сладких пряников хватает на всех даже в маленькой Латвии - тем паче в России, где нехватки писателей (и писательских сообществ) никак не наблюдается.

Мы привыкли утешаться мыслью о том, что, разбогатев, наши издатели цивилизуются. Книга Шиффрина ставит эту мечту под сомнение. Может - так, а может - иначе. (Жадность и глупость категории универсальные.) Ясно, что вопрос, вынесенный Шиффрином в заголовок, риторический. Трудно быть издателем. А также писателем, читателем и даже газетным обозревателем. Но, как свидетельствует та же самая книга, все-таки можно. С чем и поздравляю всех заинтересованных лиц.

16/09/02

Скверно вооружен, но все-таки опасен

Александр Бушков не пародирует Александра Дюма, а паразитирует на Михаиле Успенском

Есть книги, появление которых кажется вполне закономерным, но повергает в недоумение, переходящее в тяжелую тоску. Свежий пример - двухтомный "роман-эхо" Александра Бушкова "Д'Артаньян - гвардеец кардинала", совместный продукт издательств "Бонус" (Красноярск), "ОЛМА-ПРЕСС" (Москва) и "Нева" (СПб.), выброшенный на рынок в количестве 300 000 экземпляров. Все ведь понятно: раскрученное имя автора "крутых" боевиков; мода на "альтернативные сюжеты", давно утратившая элитарный привкус (Бушков уже потрудился на плодородной ниве "тайн российской истории"); правильно выбранный "объект деформации" (если роман Дюма кто-то не читал, то какой-нибудь фильм про мушкетеров все видели); возведенное в принцип презрение к элементарной литературной технике (слогу, сюжетосложению, обрисовке характеров и проч.); востребованное сегодняшним днем "государственничество"; святая вера во всемогущество пиара и тупость "потребительской массы". Ничего нового, а познакомившись с творением Бушкова, ты, ко всему привычный, обреченно бормочешь: понятно, что плохо, но почему же так плохо?

Итак, юный Д'Артаньян служил не королеве (нимфоманке, бисексуалке и заговорщице), а великому кардиналу. Королеве служили три мерзких мушкетера, а также озабоченные преимущественно решением собственных сексуальных и имущественных проблем герцогиня де Шеврез и Констанция Бонасье. Последняя была заклейменной отравительницей, некогда едва не отправившей на тот свет одного из своих мужей - старшего друга и наставника Д'Артаньяна, мудрого государственного деятеля и ценителя утонченной испанской поэзии графа Рошфора. Кроме того она споспешествовала отравлению лордом Винтером его брата лорда Кларика, благородная супруга которого нашла утешение на благородной же кардинальской службе. За что Миледи Анна (вечная любовь Д'Артаньяна) и была сведена в могилу вездесущей госпожой Бонасье. Симметрия полная: "плохим" Атосу, Портосу и Арамису противостоят "хорошие" Рошфор, Каюзак и граф де Вард, поставившему "не на ту лошадку" капитану де Тревилю - славный капитан кардинальской гвардии де Кавуа (тоже гасконец). Лишен "пары" только Людовик XIII - нерешительный, скаредный, трусливый, себялюбивый импотент. (Интересно, почему Бушков не сделал его гомосексуалистом? И вообще, уделив столько места описанию лесбийских забав, оставил без внимания "чисто мужские игры"?)

Говорят, что Бушков написал ядовитую пародию на "попсовый" роман Дюма. Может быть. И объем (47 печатных листов) тому не помеха - в конце концов "Дон Кихот" тоже пародия на рыцарские романы. Проблема в том, какие новые смыслы привносит пародийность в знакомый сюжет. Ответ прост: смысловой новизной у Бушкова не пахнет. "Государственничество" есть и в "легкомысленном" романе Дюма. Более того, в "Трех мушкетерах" четко прописана связь "карьеризма" и "государевой службы", так сказать, обреченность Д'Артаньяна стать "человеком Ришелье" (в финале именно "великий кардинал" дарует гасконцу патент на звание лейтенанта мушкетеров). И мотив "вражды" протагониста и трех мушекетеров тоже в первоисточнике есть. И даже "эквивалентность" Д'Артаньяна Арамису восходит к Дюма. (У Бушкова Д'Артаньян, проникая в дом герцогини де Шеврез, выдает себя за Арамиса.) Только все эти "навороты" у мастера, во-первых, умело спрятаны, а во-вторых, не отменяют того духа дружества и благородства, что, побеждая политиканство, своекорыстие и другие неприятные особенности героев, делает "Три мушкетера" "книгой на все времена".

Так ведь и у Бушкова "благородства" навалом! Чем Рошфор, Каюзак и де Вард хуже каких-то там мушектеров! Да тем и хуже, что "позитивные двойники". Что освобождены от проблем персонажей Дюма. Что лишены той дразнящей непредсказуемости, которую открываешь в Атосе, Портосе и Арамисе, перечитывая трилогию Дюма в сто первый раз. Бушков на своих персонажей повесил ярлыки "благородства". Иначе и быть не могло, ибо автор римейка ни в какое благородство попросту не верит. Он знает, что человек - гнусная эгоистичная тварь, история - сцепление безобразий и игра своекорыстных интересов, добродетель и порок - условности, а "героев" назначает "победившая партия". Точно так же, как назначает она (кого угодно) "классным писателем" или "продвинутым интеллектуалом". В последнее время эту старую ложь принято именовать "постмодернизмом".

Не то беда, что Бушков подался в государственники и возлюбил кардинала Ришелье. Беда, что "государственничество" его - фикция. Бушковский Д'Артаньян сделал свой выбор не потому, что "добрые" Рошфор и де Кавуа (в отличие от амбициозного Тревиля) "паренька приметили, руку дружбы подали", а потому, что втюрился в Миледи. Но если "все могло быть иначе", то при чем здесь словеса о государстве и патриотизме? Да при том, что литератор, строящий текст на "мене знаков", в новые знаки верит так же мало, как в старые. Здесь нет радости изобретения и заблуждения - есть агрессивное стремление сделать из "чужого" (всегда абсолютно чужого, сведенного к "материалу"!) "как бы свое". Источники (основного повествования, вставных новелл, игровых ходов, концептуальных конструкций) безразличны. Потому "исторические страницы", достойные худших советских учебников, перемежаются лотковой порнушкой, а изготовленные по шаблонам старинных романов эпизоды встреч героя с "великими людьми" (Д'Артаньян советует Декарту заниматься математикой, заказывает портрет Рембрандту, дарит Шекспиру название для пьесы про Ромео и Джульету и укрепляет Кромвеля в антимонархических настроениях) - с кавээнщиной типа "Как упоительны на Темзе вечера". Так ли дурна строчка, сочиненная Д'Артаньяном в Лондоне? - да ничего, острота как острота, бывает хуже. И в анахронизмах ничего страшного нет ("веронская" трагедия Шекспира была представлена за три десятилетия до датированных событий бушковского романа, сам бард к тому времени уже девять лет, как покоился в могиле). Все это было бы терпимо или даже занятно. В другом контексте. Например, у Михаила Успенского, счастливо умеющего популяризировать ходовую интеллектуальщину, сочетать увлекательность, остроумие, эрудицию, масскультовые навыки с сердечностью, благородным здравым смыслом и писательской непредсказуемостью (хоть в слоге, хоть в сюжете). "Гвардеец кардинала" - бездарная попытка Бушкова перещеголять Успенского, сыграть в "его игру", но "покруче" (и изысканные испанские стихи цитируются, и тираж - 300 тысяч), доказать, наконец, всяким там чистоплюям, что, мол, и мы не лыком шиты. Кто хочет - поверит.

В общем - тоска. Но переносимая. Когда бушковообразные литераторы паразитируют на качественной словесности (одновременно ее опошляя и стараясь "приватизировать"), разводишь руками: бедные, они иначе просто не могут. Куда хуже, когда настоящие писатели (тот же Михаил Успенский) начинают работать с оглядкой на своих обезьян. Обезьянам ведь только того и нужно. Поэтому новый опус Бушкова кажется мне более опасным явлением, чем типовая попса. Опасным - для литературного движения. Что касается читателей, то здесь все по-старому: в безъязыкости и пошлости "Гвардеец" не уступает своим многочисленным собратьям. Ибо более или менее безъязыким и пошлым быть нельзя. Тут как с беременностью: либо "да" - либо "нет".

18/09/02

Роман, еще роман

Василий Аксенов не на шутку встревожен. В "Октябре" (N 8) славный романист опубликовал статью "Чудо или чудачество. О судьбе романа". Судьба, вестимо, печальна: на американском книжном рынке старый добрый роман теснят сочинения в жанре non fiction и низкопробные бестселлеры, предпоследний роман самого Аксенова "Новый сладостный стиль" успеха не стяжал, а роман последний - "Кесарево свечение" - был и вовсе отвергнут издательским концерном "Рэндом хаус". Адвокатом "Рэндом хаус" выступать совершенно не хочется (выразительный портрет этой фирмы представлен в книге Андре Шиффрина "Легко ли быть издателем", о которой я подробно писал неделю назад - см. "Время новостей" от 17 сентября), но и сетования Аксенова особо не впечатляют. Конечно, писатель волен в оценках собственных работ, но признать "Кесарево свечение" (роман издан в России примерно год назад) "вершиной" творчества автора "Затоваренной бочкотары" и "Ожога" я при всей своей любви к Аксенову (точнее - именно в силу этой любви) никак не могу. То же относится и к "Новому сладостному стилю". "Этот дискурс должен продвигаться к границам поэзии, чтобы возникло слияние жанров, текст, подобный заклинанию, в котором каждая строчка имеет свою ноту". Во-первых, никто никому ничего не должен - искусство на то и искусство, чтобы удивлять нас непредсказуемостью (об особой свободе романа в прошлом веке было говорено-переговорено, может, и с излишком). Во-вторых, хотя последние романы Аксенова идеально подходят под его красивую программу, событиями они не стали не только в Америке, но и в России. И не только для "читающих масс", но и для экспертов. (Доброжелатели отделывались кисло-сладкими рассуждансами. Что и понятно: старая любовь не ржавеет.) Меж тем стоит на литературном горизонте появиться роману с "лица необщим выраженьем", как критический цех решительно возбуждается. Оставим в стороне откровенно провокационные сюжеты, заклубившиеся вокруг сорокинского "Льда" и прохановского "Гексогена" - на появившийся в начале года роман Сергея Гандлевского "<НРЗБ>" дружно откликнулись "Дружба народов" (N 8; заметки Дмитрия Кузьмина, Елены Иваницкой, Леонида Костюкова), "Новый мир" (N 8; статья Владимира Губайловского), "Знамя" (N 9; статья Валерия Шубинского). Помня о традиционной неповоротливости толстых журналов, поневоле признаешь: проняло! И редкая невнятность (если не сказать - беспомощность) "новомирского" и "знаменского" прочтений "<НРЗБ>", как ни странно, свидетельствует в пользу романа Гандлевского: людям и сказать-то по существу нечего (в отличие от трех несогласных друг с другом автором "ДН", каждый из которых подал серьезную и энергичную реплику), а промолчать не могут. Одним словом, был бы роман.