В августовских и сентябрьских номерах наши журналы решили компенсировать явную недостачу этого жанра, окрасившую первую половину года. (Кроме "<НРЗБ>" упоминания стоят лишь "Легкий привкус измены" Валерия Исхакова в "ДН" и "Нельзя. Можно. Нельзя" Нины Горлановой в "Знамени"; ну и как "отрицательный пример" "Дочь гипнотизера" Дмитрия Рогозина, на котором не оттоптались только записные лентяи.) И вот понеслось... В том же "Октябре", что помечен статьей Аксенова, "Тинга" Владимира Скрипкина. Имя свежее, текст одновременно наивный и претенциозный (в стиле: щас всем покажу!), "философия", "мистика", страсти роковые, богоборчество, пьянка и эротика в дозированных объемах. 75 страниц "журнального варианта" - каков-то полный? По-моему, неудача. (Хотя кто знает?) Но порыв неизвестного прозаика значим и радостен: пока не перевелись такие рисковые авторы, слухи о конце романа кажутся несколько преувеличенными.

В "Дружбе народов" на два номера аж три романа. Во-первых, финишировали "Арабские скакуны" Дмитрия Стахова (N 8; одновременно роман успел выйти в "олминской" серии "Оригинал"; это одна из последних книг заживо удушенного проекта). Окончание, на мой взгляд, выразительнее зачина: появляется настоящий драйв, а сквозь игру с масскультовыми стереотипами (тоталитарная секта, новорусские бизнесмены, бандитская власть, плейбойские воспоминания, секс в ванной и стрельба по всем направлениям) пробивается подлинная боль героя, что в финале, одолев невероятные до пародийности препоны, все-таки увидит своего умершего сына. Прорыв миражей (старых и новых) и обретение отцовского чувства - сюжет не самый свежий. "Голливуда" и капустнического острословия в "Арабских скакунах", на мой вкус, могло бы быть и поменьше. Но при всем при том Стахов написал вещь живую, "держащую" читателя в напряжении, а в лучших эпизодах - трогательную. То есть - роман.

Не менее "романна" (а мне так и по-человечески ближе) "Фрау Шрам" Афанасия Мамедова (N N 8, 9). Выходец из Баку, Мамедов стал летописцем трагической истории этого некогда многоязычного и поликультурного города (его замечательные, поэтичные и страшные, повести, прежде печатавшиеся в "ДН", составили книгу "Хазарский ветер" - М., "Текст", 2000). Роман (прежде Мамедов чурался большой формы) продолжает "бакинский сюжет" - по Мамедову, сюжет взаимного предательства, неизбежного распада светлого единства (или квазиединства?), прощания со лживой и обольстительной юностью. Летом 1992 года герой (бакинский еврей, ставший студентом московского Литинститута) прибывает на каникулы в столицу независимого Азербайджана. Грядущие выборы, комендантский час, новые хозяева жизни (родом из старой номенклатуры), разлитая в воздухе подозрительность и... сам воздух, которого больше не будет. Мамедов удивительно точно фиксирует момент "перехода", когда все, как было, и все не так. Героя буквально вышвыривают из Баку - дабы он, вернувшись в Москву, оказался ненужным и здесь. Политика, любовь, зависть, давние чужие истории, ностальгия по детству, благородное негодование, поиск себя (в частности - своей писательской судьбы) сплетаются в страшный узел, который невозможно ни развязать, ни разрубить. Так в романе и быть должно.

"Ретро-роман" Елены Гиляровой "Учитель с царским именем" (N 9) свидетельствует о том, что уроки Бориса Акунина и Леонида Юзефовича для наших беллетристов даром не прошли: Москва златоглавая, звон колоколов... террористы кровавые, аромат пирогов. Соименный Александру Благословенному провинциальный учитель становится свидетелем провокативных забав некоего мерзавца, подозрительно смахивающего на Азефа. Окончание впредь.

В "Знамени" (N N 8, 9) представлено "Воскрешение Лазаря" Владимира Шарова. Роман этот не сильно отличается от предшествующих сочинений плодовитого автора ("След в след", "Репетиции", "Мне ли не пожалеть", "Старая девочка"). Фирменные шаровские темы - "отцовство" (повествователь, руководствуясь учением Николая Федорова, пытается воскресить своего отца, коего звали Лазарем, для чего поселяется близ его могилы), "еврейство", взаимоперетекание зла и добра. Фирменный шаровский слог - мягкий, тягучий, бесцветно-ласковый. Фирменное шаровское накачивание "обыденных" ужасов в и без того страшную русскую историю ХХ века. Неизменность достойна уважения.

И наконец "Новый мир" (N 9) печатает "Горизонт событий" Ирины Полянской. Об этом романе мы непременно поговорим по завершении его публикации. Но и сейчас можно констатировать два факта. Первое: проза Полянской заставляет вспомнить лучшие страницы ее прежних вещей (как великолепного "Прохождения тени", так и очень спорной "Читающей воды"). Второе: "Новый мир" все-таки пока нельзя переименовать в "Детский сад" - несмотря на киносценарий Дмитрия Галковского "Друг утят" (N 8; великий философ земли русской в полпрыжка досягнул высот Виктора Пелевина) и статью Ольги Славниковой "К кому едет ревизор? Проза "поколения next" (N 9; координатор тинэйджерской премии "Дебют" красочно рассказывает, что не зря эта премия существует, а новая литераторская генерация отделена от всех прочих страшной бездной).

24/09/02

Мастерство мастеровитых мастеров

"Русский журнал" почтил себя еще одним памятником

"Русский журнал" как начал праздновать в июле свое пятилетие, так до сентября остановиться не смог. В честь "круглой" даты редакция выпустила сборник "лучших" материалов, появившихся под эгидой "РЖ" в 2001-2002 годах. Расшифровать название этой синей трехсотстраничной книжицы - "Бег по кругу" - не берусь (и не уверен, что это смогут коллеги из "РЖ"), но чем-то умудренно ироничным от него явно потягивает. Ирония (без которой давно уже никто словечка не скажет) - дитя смысловой неопределенности, каковую в "РЖ" почитают не только собственной стратегией, но и доминантой эпохи. Иначе как объяснить, почему приуроченное к выходу "Бега по кругу" заседание "круглого стола" симпатизантов и критиков "РЖ" было посвящено сюжету "Печать "смутного времени": неопределенность как культурный и политический канон". Материалы этой дискуссии любопытствующий читатель отыщет по понятному сетевому адресу - www.russ.ru/krug/stol2002.html, а сам сборник обнаружит в претендующих на интеллектуализм книжных лавках. И, возможно, получит удовольствие от очередной порции "канонических неопределенностей". А возможно - и не получит. Потому что не станет тратить быстротекущее время на "бег по кругу".

Сказанное (как и кавычки, в которые выше было взято определение "лучшие") никак не укор авторам сетевого издания и участникам интеллектуальных посиделок. Перечень "золотых перьев" "РЖ", подобно гомеровскому списку кораблей, трудновато дочитать даже до середины. Потому, не желая кого-либо случайно "обнести чашей", а заодно усыпить читателя, воздержусь от упоминания повсеместно известных (заслуженно) авторских имен. Кто только теперь не умеет "загибать красиво", изумлять эрудицией, задавать провокационные вопросы и будоражить общественное мнение. Где угодно - не только в "РЖ", но и в "ЕЖ", "НЗ" и "ОЗ". И в ежедневных газетах нехватки соловьев-колумнистов никак не наблюдается, и в толстых журналах публицисты с критиками научились лихо заворачивать-разворачивать любой сюжет, и новорожденные издания ("Консерватор" - пример свежайший) тщатся перещеголять "старших товарищей" именно интеллектуально-литературным блеском. (Поневоле поймешь тех коллег, что, утомившись от завиральных гипотез, искрометных полемик и всякого рода "аналитических аналитик", делают ставку на "строгую информацию". Увы, ложную. Ибо взяв в руки газету или высветив в компьютерном окошке заветное russ. ru, читатель информацией уже владеет - телевизор, радио и агентские ленты свое дело знают.) В результате и получается "каноническая неопределенность", неопределенность, возведенная в канон. Все "интересно" и в то же время совершенно не обязательно.

Примерно об этом на "русскожурнальном" круглом столе говорил Александр Привалов, и его тезис о крайней безответственности журналистики последних лет (с перестройки начиная) никаких возражений не вызвал. Оно бы и обрадоваться (ура! осознали!), да как-то не получается. Потому что трудно представить нечто более безответственное, чем сборник "ударных" материалов повременного издания. Особенно сетевого, то есть всегда и всем доступного. Что демонстрирует - быть может, против воли составителей - сие "собранье пестрых глав"? Только одно - наличие разноголосых дарований, каждое из которых вправе хвалиться собственными (предположим, и впрямь неповторимыми) фиоритурами. Работая с "живым" "РЖ", ты хотя бы можешь сравнить разные точки зрения (увы, не всегда - сколько откровенных глупостей не находят в "РЖ" ответа, а если находят, то на "форумах", посещение которых - забава, прямо скажем, на любителя), получить относительное представление о "смысловом объеме" некой проблемы, нащупать позицию редакции (или ее видимость) - читая антологию, получаешь одно лишь "мастерство мастеровитых мастеров". Сокращенно - МММ.

И точно такое же впечатление производит вынесенный на всеобщее обозрение "круглый стол", где всяк ведет речь о своем, о девичьем, не забывая тонко разъяснить собеседникам (и потенциальной аудитории), кто на свете всех милее, всех румяней и белее. "Мозговые атаки" имеют смысл лишь в том случае, если за закрытыми дверями собираются люди, намеренные решить некоторую конкретную проблему. Тогда любая чушь и ересь может в дело пойти (а озабоченные сутью вопроса коллеги не станут следить за мерой изящества речей и реплик). Вынесенная на публику "свободная дискуссия" мгновенно оборачивается цирковым действом. Глядите, граждане, какие у нас ловкие эквилибристы. Отважные канатоходцы. Потешные морские львы. Не коверный, а просто чудо - только на один вечер, проездом из Гарвардского университета в Мариупольский. Право слово, участники "круглого стола" (как и многие авторы "Бега по кругу") достойны лучшей участи, а его ведущий - историк, публицист и издатель Модест Колеров - совсем не похож на шпрехтшталмейстера.

Ну а про то, что с "РЖ" ("ЕЖ", "НЗ", "ОЗ" и т. д.) жить веселее, чем без оного, все заинтересованные лица и так знают.

25/09/02

ВАУ, или Жизнь удалась

Что такое "нематематика"

Профессор Владимир Андреевич Успенский - заведующий кафедрой математической логики и теории алгоритмов Московского университета, следовательно - математик, следовательно - должен заниматься математикой. Что и происходит уже более чем полвека. Порукой тому выпущенный "ОГИ" двухтомник - "Труды по нематематике (так в выходных данных, на титульном листе еще красивей - "Труды по НЕматематике. - А. Н.). С приложением семиотических посланий А. Н. Колмогорова к автору и его друзьям". Допуская, что моя риторика может показаться вычурной, спешу заверить читателя: это не так. Все очень просто: увлекательные и остроумные работы по философии, лингвистике, филологии, истории науки и прочей "нематематике" написаны не "вопреки", а "благодаря". То есть именно потому, что их автор - математик.

Дело здесь не сводится к тому, что Владимир Андреевич Успенский издевательски точен, скрупулезен, логичен и озабочен проблемой смысла обсуждаемого явления. Вероятно, без подобных качеств не стоит заниматься какой бы то ни было наукой. (Хотя, к несчастью, много кто занимается.) С другой же стороны, далеко не всякий математик склонен проявлять интерес к сопредельным областям знания (и тем паче - общественной жизни). В обыденном сознании образ Математика двоится. Это либо чудак, живущий в мире отвлеченных формул и не замечающий реальности, либо демонический злодей, грезящий о власти над миром (профессор Мориарти; удивительно, в сколь малой мере "математические" мотивы используются в "мифе о Березовском"). В сочинениях Владимира Андреевича мы видим совсем иной "образ автора": "чудачество" (педантизм и простодушная способность ставить вопросы там, где "нормальному человеку" "все ясно") здесь есть, но его артистическая природа не вызывает сомнений. Что же до "демонизма" (неотделимого от презрения к Божьему миру), то им и не пахнет. Ибо главное чувство, что ведет их автора по жизни и отзывается едва ли не в каждой работе, это благодарность, сопряженная со счастливой способностью удивляться и радоваться. Благодарность миру за то, что он так красиво и загадочно устроен. Благодарность людям за то, что они умны, благородны, доброжелательны и захвачены многочисленными "интересными задачами". Благодарность науке и искусству за то, что они позволяют нам понять мир и самих себя. Совсем не случайно многие статьи Владимира Андреевича изобилует отступлениями-воспоминаниями (собственно мемуарный раздел занимает изрядную часть второго тома). Столь же не случайно, что едва ли не о каждом человеке, попавшем в авторское поле зрения, говорится что-нибудь доброе. (Потому так трогательно звучит одно из примечаний: "Я отнюдь не разбрасываюсь словом "гениальный". Колмогоров, Зализняк, Пастернак - вот все гениальные люди, которых я встречал". Боюсь, что о нашем современнике Андрее Анатольевиче Зализняке и его свершениях известно далеко не всем просвещенным читателям. Что весьма печально, но характеризует общество, а не гениального филолога.) И наконец в силу тех же самых причин Владимиру Андреевичу удалось сделать так много не только в "чистой науке", но и в сфере практической (организация легендарных олимпиад по языковедению и математике, формирование отделения структурной лингвистики на филфаке МГУ и т. д.) Конечно, с дурью и подлостью (как специфически советского разлива, так и "общечеловеческого" посола) автор встречался совсем не редко, а многие начинания, к которым он был тесно причастен, оказались искореженными или загубленными. Об этом в двухтомнике тоже говорится (а как иначе?), но организующим сюжетом "Трудов по НЕматематике" оказываются веселые поиски истины. Добыть которую трудно, но, наверно, можно. Надо только (всего-навсего) правильно поставить задачу и целеустремленно ее решать.