09/08/02

Для верующих и "неверующих"

В России изданы труды митрополита Антония Сурожского

Митрополит Антоний Сурожский (в миру Андрей Борисович Блум) - не только старейший из иерархов Русской Православной Церкви (епископом он стал в 1957 году), но, вероятно, один из самых авторитетных современных богословов. И, бесспорно, человек, личность и судьба которого способны поразить чье угодно воображение. Он родился в 1914 году в Лозанне, в семье русского дипломата, естественно не вернувшейся после революции в отечество. По образованию медик и биолог, будущий архиерей в 1939 году, тайно приняв монашеские обеты, становится хирургом во французской армии, а затем исполняет свой врачебный (и человеческий) долг в антифашистском подполье. С 1948 года он обретается в Англии, в 1962-м в сане архиепископа возглавляет созданную там Сурожскую епархию. С 1966 по 1974 год владыка Антоний - экзарх патриарха Московского в Западной Европе. До сегодняшнего дня митрополит не оставляет пастырского служения; его проповеди и беседы, благодаря радио и телевидению, получили без преувеличения всемирную известность.

Даже этот "послужной список" заставляет призадуматься. Человек, выросший на Западе, сохраняет верность вере (и культуре) отцов; дворянин и безусловный недоброжелатель советской власти не отворачивается от униженной и скованной большевиками Московской Патриархии; носитель естественнонаучного знания (кто же больший материалист, чем хирург?) главным делом жизни мыслит пастырское служение. Конечно, каждое из этих "противоречий" можно объяснить вполне рационально и обставить сходными примерами. Да, любовь к России и русский дух сохранили многие эмигранты. (Но далеко не все. Да и у сохранивших чувства эти реализуются очень по-разному.) Да, Церковь не должна оцениваться по "политическим" критериям. (Но ведь оценивается. И не только первой эмиграцией. Длящийся по сей день церковный раскол ХХ века можно счесть чем угодно, но не "недоразумением".) Да, наука не должна уводить от веры. (Но уводит - порой крупных ученых и совсем не плохих людей.) Вероятно, с высшей точки зрения путь владыки Антония "нормален". Как трудно, с какими незримыми муками и соблазнами, достигается эта "норма", можно почувствовать, вспомнив о других человеческих судьбах, чьи изгибы наглядно демонстрируют глубину и трагизм противоречий, преодоленных митрополитом Сурожским - врачом, монахом, проповедником.

Из сказанного ясно, что российское издание "Трудов" владыки Антония (М., "Практика") - событие серьезное и радостное. Но, как и любая другая, радость эта не избавляет нас от вопросов. И первый из них: к кому обращен капитальный (более 1000 страниц), прекрасно изданный и, разумеется, совсем не дешевый том "Трудов"?

К кому обращается сам владыка, не спрашиваем. Много раз митрополит Антоний повторяет, что Бог не есть Бог только верующих, что это человек может отступить от Бога, но Бог человека не покидает никогда, что Бог верит в каждого человека. Следовательно и пастырское слово должно быть обращено не только к людям церковным, но и к агностикам и атеистам. Более того, несколько раз владыка говорит о том, что Господу ведом атеистический опыт - при чем в его крайнем проявлении, куда более радикальном, чем привычный нам атеизм. Имеется в виду тоска девятого часа, когда распятый Христос восклицает о своей оставленности Богом, и последовавшее за смертью Христовой Его схождение в ад - место, где Бога нет вовсе. Не только наши сомнения и вопрошания внятны и нужны Господу (потому владыка часто говорит о Книге Иова), но и наша мука, тоска, отчаяние. Владыка вовсе не отрицает смысла в богоборческих устремлениях или далеко заводящих рассуждениях о тотальном кошмаре минувшего столетия, он даже не говорит, что, дескать, и прежде плакал человек. Как не отрицает он человеческого страха смерти или боли - и здесь, конечно, очень важен опыт врача. Он "просто" вводит тоску, страх, боль "в рамки", полагая, что на это же способен и тот, к кому обращено его слово.

Это не снисходительность, а строгость. Строгость, что отлична от деспотической жестокости так же, как, по сути, равнодушная, хотя житейски столь приятная снисходительность - от веры в человека и любви к нему. Владыка Антоний постоянно напоминает о том, что, не полюбив человека, не разглядев в нем прекрасного, святого, Божьего начала, мы удаляемся от Бога. Отказываясь видеть красоту и величие человека, мы (вне зависимости от "жесткости" или "мягкости" оценки!) начинаем числить нашего ближнего исключительно по ведомству князя мира сего. И тем самым усиливаем врага рода человеческого.

Вся наша жизнь - это битва. Разумеется, в бою бывают передышки, но, во-первых, они так или иначе сказываются на ходе сражения, а во-вторых, не к ним сводится смысл происходящего. На вопрос может ли еще современный человек молиться, владыка Антоний отвечает: не только может, но так и живет. Вопрос в том, кому - на самом деле - человек ежеминутно (помыслом и поступком) молится, просит ли он о копеечном сегодняшнем благе или о чем-то ином?

Такая постановка вопроса подразумевает самую широкую аудиторию. Да и сам стиль мышления (и неотделимый от него свободный и парадоксальный стиль речи) владыки Антония чужд всякой "замкнутости". Вот тут-то и задумываешься над судьбой новоизданного тома. Те, кто знают, кто такой владыка Антоний, получили драгоценный подарок. Они (и я из их числа) будут благодарно читать и перечитывать новоизданный том. Но для людей, скажем, менее информированных (тут не в одной только "церковности - нецерковности" проблема), "Труды" - книга слишком торжественная, слишком красивая, слишком, простите, толстая. Обыгрывая название издательства, скажу: попрактичней бы!

Это не укор тем, кто ревностно трудился над изданием. (Особо надо отметить заслуги переводчиков - многие работы митрополита Антония писаны на английском и французском языках, но звучат они теперь так же естественно, как русская речь владыки.) Это просьба к ним же (а к кому же еще?): пожалуйста, не останавливайтесь. Постарайтесь сделать так, чтобы беседы, проповеди, размышления митрополита Антония не оказались "еще одной хорошей книгой" для нескольких и без того замечательных домашних библиотек.

15/08/02

Памяти Феликса Светова

Феликс Григорьевич умер в одночасье. Ему было 74 года. О своей жизни он рассказывал не раз - с особой пронзительностью в позднем романе "Мое открытие музея" (2001). Определения "критик", "публицист", "диссидент", "прозаик" лишь в малой степени передают суть душевного склада этого замечательного человека - куда больше говорит о нем простодушный и точный псевдоним (формально - перевод фамилии Фридлянд).

По образованию филолог, Светов был приметным критиком "оттепельной" поры, печатался в "Новом мире", выпустил несколько книг. О тех напряженных духовных поисках, что шли параллельно обыденной жизни столичного литератора, о неторной дороге к христианскому миропониманию можно судить по роману "Отверзи мне двери", появившемуся в 1978 году - разумеется, "далеко от Москвы", в Париже. Впрочем, первый шаг был сделан раньше - под псевдонимом "Ф. Корсаков" Светов опубликовал статью в солженицынском сборнике "Из-под глыб". Светов не был политическим борцом - просто он больше не мог "жить по лжи". Он писал так, как думал и чувствовал, а чувства и мысли его были обращены к Свету. В 1982 году его исключили из Союза писателей (знаковое и значимое предупреждение). В 1984 в Париже была издана книга Светова "Мать Мария: поэзия, служение, крест, надежда", годом позже - "Опыт биографии". К этому моменту автор уже был арестован. Ссылку отбывал на Алтае - освобожден по горбачевской милости был в 1987-м.

О последних годах его жизни говорить невозможно - те, кто читал чудесные повести "Чижик-пыжик" (под этим названием в 2001 году был выпущен итоговый сборник Светова) и "Дедушкин сон", и так все знают, а не читавшим насущно необходимо с этой прозой познакомиться. Было все: счастливая любовь и тревога за подарок судьбы, радость свободы и печальные сомнения, жизнелюбие, жажда общения, артистичный юмор и незатухающая память о прошлом, поразительное обаяние и какая-то трогательная беззащитность. В общем по Некрасову: Но, сократить не желая страдания,/ Поберегло его в годы изгнания/ Русских людей провиденье игривое./ Кончилось время его несчастливое,/ Все, чего с юности ранней не видывал,/ Милое сердцу, ему улыбалося./ Тут ему Бог позавидовал:/ Жизнь оборвалася.

03/09/02

Кто не спрятался - мэр не виноват

Новый "архитектурно-политический" проект Юрия Лужкова предсказуем до тошноты. Кому как не "крепкому хозяйственнику", умеющему оставаться на плаву при любых изгибах политической конъюнктуры, надлежало возвысить свой голос в защиту "железного Феликса", тут же сообщив, что сие не означает "возврата в прошлое"? Кому как не покровителю монументальных монстров и "зодческого" беспредела, обезобразивших наш и без того злосчастный город, высказывать авторитетные суждения о "безупречности" скульптуры Вучетича "с градостроительной точки зрения"? Кому как не борцу за разделение памятников "федерального" и "муниципального" значения, решать и дальше, как должна выглядеть его (а не чья-нибудь) вотчина? Кому как не автору смелой юридическо-искуствоведческой новации, согласно которой "подаренные" городу памятники нуждаются не в оценке экспертов, а в одобрении мэра (привет шемякинским уродам-"порокам"!), предлагать обсудить "идею" на ближайшем заседании карманного общественного градостроительного совета?

Отладив отношения с культурным истеблишментом (каковой отнюдь не сводится к одиозным Глазунову-Шилову-Церетели), войдя в роль первого мецената всея Руси (что при столичных ресурсах легче легкого), Лужков уверен, что ему можно все. "Серьезные люди" так или иначе мэром привечены, а вздохи-взбрехи всякой шантрапы внимания не стоят. Даже если затея провалится, кто посмеет укорить "твердого центриста" и радетеля за "историю"? Не коммунистом же называть политика, санкционирующего возведение памятника Александру Второму? И вообще у нас в повестке дня "согласие" и "терпимость". Вот президенту, коли он лужковский прожект одобрит, тут же припомнят "чекистское происхождение". Если же Путин идею Лужкова "не заметит" (или публично не одобрит), то, разумеется, воспоследуют не только вопли записных борцов с "преступным режимом", но и раздражение "силовиков".

В отсутствие реальной связи гражданского общества и государства провокационные "игры" безопасны и зачастую успешны. Свидетельством тому - михалковский гимн, лоббисты коего боролись не только за советизацию имиджа России, но и за "развод" президента и той части интеллигенции, для которой в равной мере значимы Россия и свобода. В чем в какой-то мере и преуспели. При звуках михалковского гимна и под сенью "железного Феликса" человеку элементарно совестливому и хоть немного знакомому с историей мудрено остаться государственником и патриотом. Это и требуется политикам лужковско-михалковского стиля. Им до зарезу нужно, чтобы люди, приверженные принципу мы живем в своей стране, заговорили о стране этой - безнадежной, проклятой, чужой. Не путайтесь под ногами, отвалите, хоть за кордон, хоть во внутреннюю эмиграцию! Без вас разберемся - этот мотив лужковской инициативы не менее (думаю - более) важен, чем заигрывание с большевистским электоратом и "проверка президента".

Охотников последовать совету мэра у нас хватает. Путь от вдохновенного плюрализма (Только без охоты на ведьм!) через эстетизацию советчины в "Старых песнях о главном" (для масс) и сорокинских забавах (для элиты) ведет либо к осанне не грядущему, а уже "пригрядшему" Хаму ("Нацбест" Проханова), либо к капитулянтскому "отворачиванию лица". Тем, кто шел по другой дороге, придется особенно трудно. Лужков предупредил.

15/09/02

То ли еще будет

Так уж сложилось, что начало осени для меня окрасилось в "издательские тона". Началось с Московской международной книжной ярмарки (см. "Время новостей" от 5 сентября), затем я попал на первую за постсоветские годы встречу писателей Латвии и России (Вентспилс, 10-12 сентября), где о рынке и финансировании говорилось не меньше, чем о словесности, а итогом стало сильнейшее впечатление от книги Андре Шиффрина "Легко ли быть издателем", выпущенной "НЛО" в аккурат к ММКЯ (библиотека журнала "Неприкосновенный запас"; перевод Светланы Силаковой).

Суть книги Шиффрина сводится к подзаголовку - "Как транснациональные корпорации завладели книжным рынком и отучили нас читать". Во введении автор фиксирует главную проблему: "Ныне издателей загоняют в прокрустово ложе и заставляют выбирать между двумя узкими амплуа: либо развлекать публику, либо снабжать ее сухой информацией. Для литераторов с "необщими" голосами или авторов, выдвигающих новые, спорные концепции почти не остается места".

Шиффрин не теоретик, а практик. Потомственный издатель (его отец в 1930-х годах разработал концепцию прославленной библиотеки классики Pleiade и поныне выпускаемой издательством Gallimard; спасаясь от нацистов, он оказался в США, где стал одним из основателей издательства Pantheon Books), Шиффрин-младший с 1961 года работал в "Пантеоне", вошедшем к тому времени в концерн Random House. В 1990 году издательство Pantheon Books, вполне рентабельное, но делавшее ставку на "качественную книгу", было практически уничтожено руководством концерна, озабоченным сверхприбылью. Знакомясь с этим сюжетом, российский читатель, мало-мальски знакомый с новейшей историей отечественной прессы, удивления не испытает. Сперва новый менеджер уверяет, что все будет по-старому, затем запускаются слухи о недовольстве хозяев и скорой ликвидации фирмы (каковые тут же начальством опровергаются), следуют предложения по сокращению штата, наконец ставятся точки над i. "Кто такой этот Клод Симон?" - презрительно спросил он (явно впервые видя имя этого прозаика, Нобелевского лауреата 1985 года). - "А этот Карло Гинзбург?" (имея в виду самого, пожалуй, известного итальянского историка). Тут я обратил внимание, что Витале читает каталог справа налево: сначала смотрит на тираж и только потом переводит взгляд на заковыристые имена и названия. <...> "Какой смысл издавать книги такими крохотными тиражами? - взорвался Витале. - Неужели нам самим не стыдно?" <...> Между прочим, в этот план входили и книги Гренинга, которые, по нашим расчетам, должны были с лихвой покрыть возможные убытки от более "заумной" литературы. Но новая политика Витале состояла в том, что субсидирование одной книги за счет других должно прекратиться - отныне каждая книга должна приносить доход сама по себе". Надо ли говорить, что вслед за "экономическими" укорами звучат политические (переизбыток "левацких книг", кстати, доходных).