Теперь "Одолеем Бармалея" можно прочесть. (Помещена сказка в "приложения", что формально соответствует отказу Чуковского от оболганного детища.) Что ж, прочтем - и в очередной раз подивимся филигранному мастерству и легкомысленному бесстрашию поэта. Например, в такой вот победной радиореляции: Мы сегодня взяли в плен/ Сто четырнадцать гиен,/ захватили десять дотов,/ Восемнадцать самолетов,/ Сто один мотоциклет,/ Сто один велосипед <...> Правда, враг еще силен,/ Так и прет со всех сторон:/ У него на левом фланге/ Лютые орангутанги,/ А на правом сто полков/ Бешеных волков. // Но уже близка победа/ Над ордою людоеда,/ Скоро, скоро будет он/ Побежден и сокрушен/ Окончательно! Чуковский не боится играть со штампами Совинформбюро, ибо знает: дети слышат его иначе, чем взрослые. Он выявляет сказочную подоснову официальных текстов совсем не для того, чтобы их оспорить или высмеять - он, подобно ребенку, готов всюду найти поэзию, игру и свободу.

Здесь - тайна Чуковского. Судьба его неизбежно наводит на два вопроса. Первый: почему все его сказки вызывали такую ярость? Второй: почему они все же оставались в обиходе, а автор избежал сумы и тюрьмы? Крупская, как помним, не могла точно сказать, в чем же враждебная суть "Крокодила", хотя в наличии злокозненных смыслов не сомневалась. Она была права. Как правы были остальные погромщики, обвинявшие законопослушного Чуковского в сущей несусветице. Как правы были либеральные искатели аллюзий, разглядевшие в Тараканище - Сталина (хотя сказка была написана до выхода Сталина на историческую авансцену, а автор вряд ли выделял его из сонма большевистских начальников). Дух "фирменно чуковской" игры, свободно сочетающей традицию и эксперимент, преклонение перед классикой и пародию, актуальность и фантасмагорию, уличный свист и гармонию симфонического оркестра, был нестерпимо враждебен томительной советской серости. Серость эта, разумеется, претендовала на полное торжество, но в то же время, если угодно, страшилась собственной окончательной победы. А потому - прикидывалась "жизнью", время от времени уступая естественным началам. Пытаясь поставить их себе на службу. (Этим драматизмом полнится история детской советской литературы. Прекрасной. Ужасной. А зачастую - одновременно прекрасной и ужасной.) Чуковский выводил из себя своей "неправильностью", но та же неправильность, абсурдность, беззаботная лихость (не верить же собственным измышлениям о кулацком духе "Мухи-цокотухи!) позволяла отнестись к поэту с высокомерным презрением: мол, не страшно, мол, пусть забавляется.

И он забавлялся. Сказками. Исследованием детского языка. Переводами и соответствующей теорией. Литературными играми. То ждал, то опасался,/ То верой был согрет./ Чего ж, гляжу, дождался/ Я в 75 лет?<...> Я силы в распре с веком/ Прошу не для побед:/ Остаться б человеком/ Мне в 75 лет <...> Устал я жить в надежде/ На умственный рассвет;/ Хоть меньше тьмы, чем прежде,/ За 75 лет. Поздравление самому себе сочинено в 1957 году. Примерно об эту же пору Чуковский стал приветствовать посетителей своим прославленным "В России надо жить долго". Вроде бы противоречие, но не для Чуковского, назвавшего одну из своих книг "Живой как жизнь". Книга эта посвящена русскому языку, но в заголовке вполне ощутима автоописательная мелодия.

Мелодию эту слышишь читая подряд с детства знакомые стихи и их отброшенные (иногда - великолепно смешные, элегантные, головокружительные) варианты, изобильно представленные в новом томе, сатирические стихи времен первой революции и домашние экспромты, хрестоматийные переводы и... сопроводительные материалы. Потому что подготовивший издание Мирон Петровский и вступительную статью, и подробнейшие комментарии сумел выстроить "по-чуковски" - не только доказательно и точно, но весело, не только остроумно, но и с лирической печалью. А потому остается лишь процитировать тот фрагмент "Одолеем Бармалея", из которого Чуковский в обнадеживающем 1956 году сделал всем знакомый дифирамб - свою "Оду к радости": Рады, рады, рады/ Светлые березы,/ И на них от радости/ Вырастают розы. // Рады, рады, рады/ Темные осины,/ И на них от радости растут апельсины. // То не дождь пошел из облика/ И не град,/ То посыпался из облака/ Виноград... И так далее. Совсем как в бессмертном "Крокодиле": Вот и каникулы! Славная елка/ Будет сегодня у серого Волка. // Много там будет веселых гостей./ Едемте, дети, туда поскорей!

20/07/02

Разменявшийся на мушкетеров

Двести лет назад родился Александр Дюма

Александр Дюма был самым фантасмагорическим графоманом за всю историю мировой литературы. Когда в середине прошлого десятилетия его русское пятидесятитомное собрание сочинений близилось к финишу, издатели ободряли читателей: еще не вечер, впереди штук двадцать пять романов, два десятка исторических хроник, мемуары, путевые впечатления, очерки о куртизанках, пьесы, стихи и Большой кулинарный словарь. Не знаю, насколько воплотились эти планы, да это и не важно. Главное про Дюма мы и так знаем: он написал чертову тучу всякой всячины - и трилогию о мушкетерах; он поставщик легкого чтива, размашистый халтурщик, эксплуататор "литературных негров" - и гений. В далеком 1859 году Аполлон Григорьев вспоминал, какая "лава страсти" клокотала "в молодых повестях и молодых безнравственных драмах А. Дюма, разменявшегося впоследствии на "Монте-Кристо" и "Мушкетеров". Как же, однако, славно "разменялся"! Так славно, что отраженного света этих книг хватило на всю прочую немереную писанину Александра Мушкетерского. Кстати, Григорьев суть дела чуял: помянутый им роман о великом мстителе - единственное творение Дюма, худо-бедно сопоставимое с "Д'Артаньяниадой". Недурна, конечно, трилогия о молодости доброго короля Генриха: у нас недавно из "Графини де Монсоро" телесериал спроворили; не говорю уж о кинокарьере "Королевы Марго". Мила и тетралогия о Калиостро (фильм по "Ожерелью королевы" ныне прокатывают в Москве). Наверно, из многопудья Дюма можно выудить и еще что-нибудь симпатичное. Да и биографическая легенда - с экзотическими предками, отцом-генералом, мириадами любовниц, портосовскими подвигами, прыжками из сказочного богатства в нищету - способна голову вскружить. Только все это необязательное приложение к "Мушкетерам".

Каковых было трое - Атос, Портос и Арамис. И не знали они о своем величии, покуда чертиком из табакерки не выпрыгнул юный гасконец, очередной завоеватель Парижа, "младший брат" Эжена де Растиньяка ("Отец Горио" написан в 1835 году, "Три мушкетера" - в 1844), перекинутый автором в XVII век. Дюма мог бы назвать свою эпопею "Карьера Д'Артаньяна", но сделал иной выбор. Изящный и чуть грустный: роман о несокрушимой дружбе (Один за всех, все за одного!) не пустил на титульный лист одного из четырех - главного героя. Знакомство Д'Артаньяна с будущими друзьями начинается с трех дуэлей, спровоцированных юрким провинциалом: он случайно обнаружил слабости мушкетеров. Атос вызывает юнца не столько из-за боли в ушибленном плече, сколько от раздражения (Д'Артаньян слышал, как Тревиль отчитывал мушкетеров, а затем - непроизвольный стон Атоса). Сюжеты с перевязью Портоса и платком Арамиса того понятней. Дуэльная завязка раскрывает амплуа (и будущие судьбы) героев: Атос - благородный страдалец; Портос - "мещанин во дворянстве" (недаром в "Виконте..." он знакомится с Мольером; согласно названию главы, тут-то и рождается замысел великой комедии), Арамис - дамский угодник и лицемер (иезуит). Одним словом, будущая железная государственность (бедный одинокий волк станет маршалом Франции) выходит на битву с олицетворениями "трех сословий". И превращает противников в союзников. Д'Артаньян одерживает все свои победы благодаря мушкетерам - на пути за подвесками королевы друзья, жертвуя собой, поочередно выходят из игры. Финал романа отсылает к "дуэльной" завязке: получив от Ришелье незаполненный патент лейтенанта мушкетеров, Д'Артаньян приходит с ним поочередно к Атосу, Портосу и Арамису и выслушивает три отказа. У них свои судьбы, а королю и кардиналу послужит гасконец: " - Итак, у меня не будет больше друзей, - сказал юноша, - и, увы, не останется ничего, кроме горестных воспоминаний!".

В начале романа "Двадцать лет спустя" старинный враг спрашивает Д'Артаньяна о трех мушкетерах и слышит в ответ: "Из всех моих друзей остались только вы, Рошфор". Рошфор - негативный двойник Д'Артаньяна. Дело не только в том, что он преследовал гасконца, начиная со случайной встречи в Менге. Рошфор - доверенное лицо кардинала Ришелье, его роль при кардинале Мазарини отойдет Д'Артаньяну. Оба служат государству, и когда Рошфор, познав неблагодарность власти, становится движущей пружиной мятежа, Д'Артаньян обречен наконец-то (сам того не желая!) убить друга-врага. Но убьет он Рошфора (почти себя), а не благородного Атоса или даже циничного Арамиса, что во втором романе оказываются политическими противниками власти, а значит - Д'Артаньяна и взятого им в оборот Портоса. (В "Виконте..." Портоса будет использовать - и подведет к гибели - Арамис.) Служа Мазарини, Д'Артаньян его презирает, но и Атос не в восторге от принцев-фрондеров (не даром он отводит от мятежа своего сына, что должен служить только королю), а Арамис занимается политикой вполне корыстно. Веселые "Три мушкетера" заканчиваются расставанием друзей - второй роман посвящен их соединению. Вопреки всему. Четверке не удалось спасти Карла Первого, но "замирению" Мазарини и фрондеров друзья поспоспешествовали и сами в накладе не остались: сына любовницы Арамиса будет крестить король, Портос станет бароном, граф де Ла Фер и без ордена полубог, а Д'Артаньян наконец-то взорлит в капитаны мушкетеров. Пусть окончательному выигрышу предшествует шантаж (сперва мушкетеры стращают Мазарини, потом Д'Артаньян добивается своего у королевы), - что поделать, если "перо и угроза иногда значат больше, чем шпага и преданность"? Пусть оставляя кардинала под присмотром Атоса, Портоса и Арамиса и опасаясь за участь пленника (свою фортуну), Д'Артаньян элегантно "разводит" мушкетеров, - по сути, друзья доказывают (себе и нам), что их старый девиз не пустые слова. Дюма не абсолютизировал благородство юности (уже в первом романе Д'Артаньян, Портос и Арамис не похожи на рыцарей без страха и упрека; если вдуматься, и Атос тоже) - он верил, что ферменты чести и дружества сохраняются и двадцать лет спустя.

И еще десять лет спустя - тоже. Государство, всем обязанное мушкетерам, в конце концов их одолело. Атос, чьим тщанием случилась реставрация в Англии, награжденный тремя высшими европейскими орденами, говоривший на равных с министрами и государями, умирает потому, что король отнял возлюбленную у его сына (и тем толкнул виконта на самоубийство). Портос гибнет, спасая соблазнителя Арамиса от карающей длани того же короля. Их смерти происходят почти одновременно: наивный смешной гигант становится вровень с идеальным аристократом. Д'Артаньяну остается оплакивать друзей - его время ушло вместе с ними. Пришло время одного человека - равного государству Людовика Четырнадцатого. Потому при последней встрече с увертливым Арамисом (генералом ордена иезуитов, заговорщиком, изгнанником, а теперь - испанским послом) Д'Артаньян печален: " - Полно, господин маршал! - Арамис усмехнулся. - Такие люди, как мы, умирают после того, как пресытятся славой и радостью. - У меня уже нет аппетита, ваша светлость".

Он еще удачно повоюет, но вместе с вожделенным маршальским жезлом к честолюбивому гасконцу придет смерть. Д'Артаньян "упал, бормоча странные, неведомые слова, показавшиеся удивленным солдатам какою-то каббалистикой, слова, которые когда-то обозначали столь многое и которых теперь, кроме этого умирающего, никто больше не понимал: - Атос, Портос, до скорой встречи. Арамис, прощай навсегда!

От четырех отважных людей, историю которых мы рассказали, остался лишь прах; души их призвал к себе Бог".

В финале трилогии Арамис вытесняет Д'Артаньяна с позиции "четвертого лишнего" - умирающий прощается навсегда, а автор умалчивает об участии генерала иезуитского ордена. Конечно, тут сказался галльский антиклерикализм (миф о зловещем всевластии иезуитов раскручивается в "Виконте..." на всю катушку). И сквозь облик Атоса проглядывает байронический герой (открытие греха будущей миледи - крушение мира; казнь некогда любимой злодейки - трагическая вина, оплаченная злосчастьем Рауля). О "мольеровской" стати Портоса и "бальзаковской" складке Д'Артаньяна сказано выше. Как и о противостоянии главного героя трем мушкетерам. Все так, а дух мушкетерства сильнее социальной модели. Сильнее старения, истории, виртуозно обыгранных литературных стереотипов. Сильнее того компромата на персонажей, который то и дело выдает их создатель.

И поэтому "Три мушкетера" - бессмертная книга. Поэтому так радостны все (или почти все) ее прочтения - театральные, кинематографические, мультипликационные, пародийные, мелодраматические, рок-оперные, попсовые, интеллектуальные, фарсовые, военно-спортивные... Текст Дюма (пусть остаются от него рожки да ножки) обратит в праздник любую безвкусицу. Мушкетеров можно обучить китайским единоборствам или сладкогласному пению, переместить в современность, обрядить слугами, поварами, музыкантами, собаками, да хоть крокодилами - их все равно трое. То есть четверо. Так "разменяться" под силу только гению - благородному, как Атос, могучему и наивному, как Портос, утонченному, как Арамис, верящему в свою звезду и готовому на все, как Д'Артаньян.