Как же всем нам подфартило двести лет назад!

24/07/02

Свободы торжество

К семидесятипятилетию Зары Минц

Зары Григорьевны Минц нет на земле уже почти двенадцать лет. За эти годы многое переменилось - и в ныне независимой Эстонии, где прошла большая часть жизни преподавателя (позднее - профессора) Тартуского университета, и в России, где З. Г. родилась, училась, познакомилась с будущим мужем - Юрием Михайловичем Лотманом, в той России, без которой просто не было бы Зары Григорьевны. Изменилось многое, но для тех, кто знал З. Г. (лично или умея слышать сокровенную мелодию ее научных трудов), для тех, кто однажды (и навсегда) ощутил ее солнечное обаяние, чувство личной утраты, кажется, остается столь же щемящим, как в октябрьские дни 1990 года, когда в Тарту, Москву, Питер пришла весть из Италии: умерла Зара Григорьевна.

Не в том суть, что З. Г. могла бы написать еще несколько прекрасных работ (замыслы были свежими и сулящими открытия), "поставить" руку еще нескольким молодым ученым и - во чудо-то! - увидеть свои труды в "нормальном" книжном издании. Сделанное ею - и как исследователем, и как учителем - и без того поражает воображение, а "Лирика Александра Блока" (4 выпуска спецкурса для студентов-заочников) и в подслеповатом ротапринте не то, чтобы "перевешивала", но была несоизмерима с вальяжными волюмами "литературных" комиссаров и дельцов. (Теперь эдиционный долг почти выплачен; в издательстве "Искусство - СПб." выпущено два тома работ З. Г. Почти - ибо третий, давно готовый, том не поспел к юбилею.) Суть в том, что с уходом З. Г. в прежде обжитом ею пространстве стало меньше света. Физически. И это не метафора.

О том, как с первого взгляда поражала красота этой невысокой, склонной к полноте, седой женщины, вспоминают многие - от академика Владимира Топорова до одного из ее лучших "поздних" учеников Михаила Безродного. (Он увидел З. Г. впервые на консультации перед вступительным экзаменом - самое время для "эстетических впечатлений"!). Я своей первой встречи с З. Г. не помню (то есть знаю, что случилось это на студенческой конференции в Тарту в 1977 году, но детали стерлись), но свидетельствую: свет исходил от нее всегда. Даже при "неприятных" разговорах. Даже когда З. Г. обоснованно и страстно сердилась. Впрочем, ободряла и защищала слабых (иногда - этих чувств не стоящих) она гораздо чаще. В ней жило настоящее милосердие, неотделимое от настоящей же веселости.

Наверно, самой своей в поэтическом наследии Блока для З. Г. была вдрызг зацитированная строка Он весь - дитя добра и света. "Эта перефразировка евангельских слов становится характеристикой того в поэте, что в нем относится к грядущему", - писала З. Г., раскрывая главный для нее смысл позднего Блока - обретение поэтом Новой жизни. Когда З. Г. настаивала на "демократизме" Блока и органической связи его поэзии с большой литературной традицией (Пушкин, Гоголь, Достоевский, Толстой), в этом не было и толики приспособленчества к советскому канону. Просто "демократия" и "народ" были для исследователя живыми и осмысленными, интимно дорогими, словами. И если теперь (как, впрочем, и при жизни поэта) многим приятно сводить Блока к "демонизму" (давая этому факту полярные оценки), то З. Г. видела его движущимся к человечности. То есть, как обронил в дневниковой записи сам Блок, к Пушкину.

Этот веселый пушкинский свет З. Г. умела разглядеть (и сделать явным!) у художников, "числящихся по иному ведомству". Например, у Владимира Соловьева, том которого был подготовлен и - после многолетнего хождения по цензурным мукам - выпущен в "Библиотеке поэта" тщанием З. Г. Минц. Или у Чехова, прочтение которого З. Г. ведомо лишь тем, кто слушал ее лекции. Здесь до "письменных форм" дело не дошло - было много других дел. Был Блок, был русский символизм (З. Г. написаны очень важные работы о неомифологической прозе), был "символизм до символизма" (этот сюжет волновал З. Г. в ее последние годы). Были "Блоковские сборники", которые надлежало собирать, редактировать, вычитывать и пробивать. Был жадный интерес ко всему новому в филологической науке. Было многолетнее счастливое сотворчество с Юрием Михайловичем. (Уверен, что грядущие комментаторы отыщут в трудах Лотмана "знаки Минц", а в трудах Минц "знаки Лотмана".) Были студенты, аспиранты, молодые коллеги. Была кафедра русской литературы Тартуского университета - по сей день живой памятник Заре Григорьевне и Юрию Михайловичу. Жизнь была - свет в гнилом мороке советчины.

Жизнь - это делание. З. Г. работала не покладая рук. Жизнь - это человечность. З. Г. была безоглядно доброй. Жизнь - это свобода. З. Г. была человеком свободным. А как иначе? Он весь - дитя добра и света/ Он весь - свободы торжество. Не о себе одном писал любимый поэт Зары Григорьевны.

25/07/02

Полураспад, или Век такой, какой напишешь

"Октябрь" (N 6) допечатал, а я соответственно дочитал роман Романа Солнцева "Полураспад. Из жизни А. А. Левушкина-Александрова, а также анекдоты о нем". Странное дело. Роман Солнцев - человек с хорошим литературным вкусом (порукой тому редактируемый Солнцевым красноярский альманах "День и ночь"), приличный рассказчик, да и стихи его раздражения не вызывает. Посвящен "Полураспад", как говорится, актуальной теме - постсоветское бытие сибирских ученых, трактуется она без излишней истерики (то есть понятно, что живется теперь научной элите худо, но это еще не основание, чтобы все физики и биологи мылили веревки или намыливались в блаженное забугорье), а флер оптимистического патриотизма мне в принципе импонирует. И ведь не скажешь, что сюжет бедный - с главным героем, гениальным ученым и весьма достойным, хоть и несколько наивным, человеком все время что-то происходит. То "новые русские" бешеные деньги ему отстегивают, то срочно свои - разумеется, уже вложенные в оборудование, башли назад требуют. То мэр благодетельствует, то ФСБ козни чинит. То бывший соотечественник за океан зовет, то китайцы многомиллионным контрактом одаривают. И "личной жизни" навалом: кроме жены, чудовищной стервы, страстно - до попыток суицида - любящей некогда ловко ухваченного избранника, у Левушкина-Александрова имеются вечная (со студенческих лет) возлюбленная и ныне плененная гением, безропотная ясноглазая юница. И, наверно, история о том, как невежественные чекисты заточили в великого ученого в темницу (идиотское обвинение в нарушении секретности), а он не сломался и не купился, не лишена толики правдоподобия. И как не согласиться с тем, что друзья познаются в беде, а серьезные неприятности способны выявить в людях спрятанные благородные чувства. Одна беда - людей-то и не видно. Все персонажи - от зловредной толстомясой жены (кое-как исправившейся) до несчастной слепой маменьки, от околонаучных интриганов до громогласных энтузиастов, от подлецов-следователей до жизнелюбивого авантюриста, скупающего русских ученых для работы в США, повторяю, все без исключения фигуранты немаленького сочинения - картонные куклы. И сам Левушкин-Александров - такая же марионетка. Сперва - смешная (маска рассеянного неудачника), потом - героическая (маска борца за науку и человеческое достоинство). А как случилось волшебное превращение - не спрашивайте: писатель написал. Я не к тому, что подобного быть не может. В жизни все бывает. (К примеру, в свое время по Невскому проспекту Нос дефилировал, мелкотравчатого пустозвона бывалые чиновники приняли за доверенное лицо государя, а коллежский советник за "живые деньги" мертвые души скупал.) Я к тому, что в благие намерения Романа Солнцева поверить легче легкого, а в реальность его персонажей (и, стало быть, случившихся с ними историй) - почти невозможно. А ведь "роман романыч". С современной фактурой. С проблемами. И даже с юмором. Как положено, печальным и благородным. Посмотрите, мол, какие мы (герой с автором) бедные, но благородные люди. Со святыми заветами. Просто глаз не оторвешь.

Кому не хватит этого наивно-расчетливого самолюбования в "Полураспаде" может получить его добавочную порцию от питерца Валерия Попова. Его склеенные из печально улыбчивых баек повести обычно печатает "Новый мир" - в "Октябре" же помещены байки разрозненные, "Век такой, какой напишешь". Интонация и тема все те же. Ах, как тяжко ныне живется милейшему, интеллигентнейшему автору. Прям, слезы наворачиваются. "Петербург исчезает. Уже не найти и следов того прежнего Петербурга, в котором я когда-то жил. Завтракали мы обычно в молочном кафе "Ленинград" - мраморном, прохладном, спокойном. Чуть дальше за ним в сторону Московского вокзала была знаменитая "Сосисочная" мясокомбината, где в обеденное время зеркала на стенах запотевали от пара, поднимающегося от аппетитных солянок и харчо..." И дальше про "Север", "Асторию", "Европейскую", "Восточный"... С такой же заболью. Давненько я в Питере не был - неужто нынче там и перекусить негде? Эк же, однако, разошлись две столицы - в Москве, кажется, на недостаток харчевен никто не жалуется. "И везде были если не родные, то милые лица, близкие, приятные люди, которые в промежутках между посещениями этих заведений успевали работать в НИИ, делать архитектурные проекты, сочинять музыку, снимать кино, учиться или преподавать. Но главное - они делали Петербург, называющийся тогда Ленинградом (спохватился! - А. Н.), своим, близким, уютным, веселым". Марсиане их всех, видно, поизвели. Ох, действительно: век такой, какой напишешь. И город. И журнал.

Вот и обратимся к питерскому журналу "Звезда" (N 6), членом редколлегии которого состоит В. Г. Попов. Когда там в последний раз появлялась качественная проза, вспомнить трудно. (В 90-х случалось - "Третий мир" Игоря Долиняка, решительно недооцененный "Труп твоего врага" Михаила Панина, да и Алексей Слаповский в "Звезде" печатался). Поэтому скажем аккуратно: повесть Елены Скульской "Наши мамы покупали вещи, чтобы не было войны" соответствует среднезвездному стандарту. Главы из книги Анатолия Шиманского "Австралия глазами русского, или Почему верблюды там не плюются" читать можно. Потому как про Австралию и никакая не проза. Журнал давно махнул рукой на первый - "художественный" - раздел (стихи какого-нибудь относительно культового автора всегда найдутся; вот и в N 6 Елена Шварц); то ли дело non fiction и публикации. К сожалению, это скорее установка, чем факт. Да, переписка Юрия Домбровского с литературоведом Наумом Берковским доброго внимания стоит. Но задуманная козырным тузом номера публикация дневников Натана Эйдельмана за 1985-89 годы смотрится дико. Эйдельман вел дневник не как братья Гонкуры, а для себя - сверхбогатый материал держится мощным подтекстом, выявить который должен комментарий. Комментарий как бы и есть (аж 273 позиции!), но уровень его ниже всякой критики. Имя Эйдельмана, конечно, читателя привлечет, но при такой подаче тот же читатель будет вправе счесть себя обманутым. Возможен ли сейчас вообще полноценный комментарий к дневникам Эйдельмана? Думаю, нет. По причинам: этическим (все слишком близко), научным, а для журнала еще и "форматным" (места слишком много займет). Уверен, что соредактор "Звезды" выдающийся историк (и близкий друг Эйдельмана) Яков Гордин понимает все это не хуже, чем я. Так куда спешить в такую жару?

Надеюсь, в "московском шовинизме" меня не обвинят. Увы, "Новый мир" (N 7) не богаче "Звезды". Я с симпатией отношусь к прозе Галины Щербаковой и Михаила Бутова, но от моих добрых чувств щербаковский цикл "Ангел Мертвого озера" не утратит манерной надуманности, а рассказ Бутова "В карьере" не обретет внятного смысла. Кроме статьи Ренаты Гальцевой "Тяжба о России" и короткого эссе Анатолия Наймана "Поэтическая непреложность" читать в "НМ" нечего. Впрочем, пасквиль на Анатолия Смелянского прочтут непременно. Солененько-с, с гнильцой-с, правду матку так и режем-с. Тут есть логика: сперва в "НМ" под рубрикой "кинообозрение" публиковались фашизоидные (или просто шизоидные?) манифесты "как бы кинокритика" (к N 7 это не относится; Наталья Сиривля пишет действительно о кино), теперь под рубрикой "Театральный дневник" - лакейские кляузы. Вестимо, "просвещенный консерватизм" не помеха жанротворчеству. И обретению нового "авторского актива". "Мир" - то ведь "новый"!

26/07/02

Обретенное счастье

"О. Г. И." выпустило сборник прозы Сергея Солоуха

У Сергея Солоуха странная судьба. Нет, наверно, сейчас в России большего "западника" и модерниста, чем этот кемеровский прозаик. Кто еще так свято верит в самоценность поэтического слова? Кто всегда готов бесконечно вить метафорические гирлянды, упиваясь переливами тончайших звуковых и смысловых оттенков? Кто так подчиняется всюду распознаваемому скрытому ритму, а потому дарует ему ослепительную свободу и полную власть, словно бы и не думая о каком-то там читателе и тем паче о каких-то там проблемах-идеях? Между тем наши вездесущие и настырные "открыватели новаторов" ("изобретатели велосипедов") Солоуха почти не замечают и уж во всяком случае, не спешат восславить его головокружительную прозу.