Насчет ада точно, а вот "благость" порывов (хоть большевистских, хоть нацистских), мягко говоря, сомнительна. Признать изначальную ложь нацизма - это слишком просто. Куда интереснее открывать в хрестоматийных негодяях человеческую неповторимость. Открыли. А дальше что? Да, "эти люди" любили, страдали, музицировали, читали Шекспира, а не только выстраивали доктрину, позднее оплаченную миллионами жизней. Но "не только" не означает "не".

Художника должно судить по его высшим свершениям. Приватного человека - по лучшим поступкам. И то не всегда получается. Персонажи Съяновой не художники и не "частные лица"; они - политики, сознательно избравшие эту стезю. А политика судят "по итогам". Уже к 1930 году - до прихода к власти, ликвидации верхушки штурмовиков, поджога рейхстага, введения нюрнбергских законов, концлагерей, книжных костров, введения единомыслия в Германии и втягивания мира в кровавую бойню - Гитлер и его команда натворили достаточно. Не было "точки поворота", ибо с самого начала работал "партии нового типа" железный "фюрер-принцип", обрекающий всякого ее адепта на отказ от собственной личности и свободы. Остальное - пафос реванша, расистские измышления, логика партийной "целесообразности", оправдывающей любой грех, безжалостность к "врагам" (реальным или мнимым), демагогия, подразумевающая презрение к "быдлу", присущая всякому "союзу избранников" смесь цинизма и жертвенности - вторично. И закономерно.

В сущности, история, рассказанная Съяновой, проста. Это вечная история о том, что человек, полагающий иного человека "функцией" (представителем класса, расы, клана и проч.), неизбежно сам становится "функцией". Перестает быть человеком. И если Бог дал ему способность мыслить и чувствовать, то вина отказавшегося от этих даров не меньше, а больше, чем у изначально обделенного. Нацистские лидеры - вопреки пропагандистским штампам - были изощренными и, разумеется, нервными интеллектуалами. (Никто так не мечтает о "здоровье", как декаденты. Откровенно декадентская атмосфера и воссоздана в романе "Плачь, Маргарита". Быть может, стилевое дурновкусие - результат захваченности автора "фактурой".) Их "двойники" (многие из которых в ужасе открестятся от этого определения) и поныне играют в любимые игры. Соблазняя малых сих. Изобретая очередную "новую мораль". Страдая от собственной роковой миссии. И - бессознательно, а чаще сознательно - уповая на "оправдание в потомстве". На торжество устраняющего "химеру совести" принципа "все сложнее". Если "победителей не судят", то как можно судить побежденных? Они ведь и так исстрадались. Вместе с близкими, что однажды поверили в них, как Маргарита Гесс в Роберта Лея. Как Германия - в фюрера.

В издательской аннотации говорится, что роман Съяновой основан на труднодоступных архивных материалах. Плохо зная историю нацизма, готов поверить. Но окажись версия событий 1930-31 года совершенно фантастической, это не сказалось бы на отношении к книге. Не важно, что ведет автором - документ или вымысел. Важно, куда это "нечто" нас с вами влечет. Увы, роман "Плачь, Маргарита" может подвести к диаметрально противоположным выводам. Что вполне в духе нашего времени. И меня, признаться, не радует.

12/07/02

Что пройдет, то будет мило?

Библиотека "свежих воспоминаний" пополнилась книгой Николая Климонтовича

"Далее - везде" (М., "Вагриус") - по крайней мере, третий опыт Николая Климонтовича в мемуарообразном жанре. До "Записок нестрогого юноши" (значимый подзаголовок!) увидели свет романы "Дорога в Рим" (1994) и "Последняя газета" (1999; эта вещь дала имя предыдущей книге Климонтовича в "серой" серии "Вагриуса" - 2000). Скажу сразу, что новая книга понравилась мне уже по фрагментам, публиковавшимся в журнале "Октябрь" и я, как говорится, рад рекомендовать просвещенному читателю этот свод пестрых позднесоветских историй. Пишет Климонтович изящно и легко, помнит много, если что-то и придумывает (иначе мемуаристы работать не могут), то не нарушая повествовательного единства. Будь новая книга единственной, здесь, надлежало бы перейти к сочувственному пересказу (московское интеллигентное детство, семейные сюжеты, безвестные и прославленные герои литературного андеграунда, тусовка, диссиденты, "писательство" по-советски, история "забугорных" изданий, перестройка, далее - везде) и вдохновенному цитированию (благо всяких "вкусностей" у Климонтовича предостаточно, а очерки о Леониде Губанове или Евгении Харитонове хороши по любому счету). Ну и завершить дело мажорным восклицательным знаком.

Проблема в том, что славная книга Климонтовича никак не уникальна. Она мечена знаком общих тенденций, а потому обречена читаться "в ряду". Не спасают ни литераторская хватка (кроме прочего, Климонтович - профессионал, знающий, "как это делается), ни безусловное обаяние "нестрого юноши". Слишком много за последнее время появилось мемуаров. Легкостью рассказа (как правило, не скрывающего своего "застольного" происхождения и даже им бравирующего) теперь не удивишь. И рассказчики - художники, музыканты, актеры, режиссеры, критики, общие знакомые - все как на подбор люди чудесные. Бывалые. Веселые. Задушевные. Ироничные. Все выпивали, закусывали, гуляли с девушками, прятали самиздат, с трудом выезжали в загранку, страдали от засилия дураков и мерзавцев, отчаивались и надеялись на лучшее. Молодыми были. И чушь прекрасную несли. В один прекрасный день (не на пятом занятном мемуаре, так на десятом) интеллигентного читателя (на которого такая литература и рассчитана) настигает прозрение: а чем я хуже! Видал не меньше. (И правда. С кем же интересного не случалось? У кого в друзьях-знакомых нет "исторических" - да хоть бы и в смысле Ноздрева - персонажей?) Буквы в слова складывать умею. Вперед, вперед, моя исторья! Твоя ли? Уж больна на все прочие смахивает.

Кто-то скажет, что так создается "коллективный портрет эпохи", кто-то порадуется за грядущих историков, что получат кучу "материала", кто-то заведет старую песню про смерть вымысла (литературы, автора). Господи, сколько же можно себя морочить и маскировать недоуменную тоску "умными словами"? Да, роман нуждается в оплодотворении литературой non fiction. Но и "мемуары" (интимные, вольные, личностные) настолько в XX веке канонизировались, что для оживления их потребна "иножанровая" прививка. Что мы и видим в самых ярких "пограничных" книгах последних лет. В "Бестселлере" Юрия Давыдова рассказ о судьбе автора неотделим от его исторических изысканий и фантастических гипотез. В романе-идиллии Александра Чудакова "Ложится мгла на старые ступени" установка на обобщение не менее важно, чем интимная достоверность. Анатолий Найман двинулся от "Рассказов о Анне Ахматовой" к "беллетризированным" опытам (при этом "придуманные" "Любовный интерес", "Неприятный человек" или "Б. Б. и др." хранят "мемуарную" осанку и тем мистифицируют читателя). Нина Горланова в "Нельзя. Можно. Нельзя" творит из автобиографического сора многомерную притчу.

Климонтович таких ходов сторонится. Мифологизация поколения окрашивала "Дорогу в Рим", но и там доминировали "прелестные частности", а символичный финал неловко лепился к череде плейбойских новелл. "Последняя газета" была "романом с ключом", и "ключ" ("широко известные в узких кругах" фигуранты журналистской тусовки) зримо изничтожал "роман". Ну а "Далее - везде" может претендовать на медаль за "чистоту жанра". Имена, адреса, явки, пароли. Байки, легкость, грусть, самоирония, ностальгия... И чушь прекрасную несли...

Увы, читали мы про эту чушь. Про то, как было паскудно и весело. Про позднесоветский карнавал. Про алкогольный надрыв и склоки в издательстве "Советский писатель". Про взаимопроницаемость андеграунда и истеблишмента. Про шальные поездки на юга и добродушных путан. Про семейные фотографии. Про сладкий запах умирания империи. У всех была великая эпоха - теперь и двадцатилетние ностальгируют. Не хуже старых большевиков.

Удивительное дело, в "Последней газете" Климонтович с холодной яростью клеймил (иначе не скажешь!) свое недавнее прошлое (службу в узнаваемом "Коммерсанте") и слова доброго не находил не токмо для бывших коллег, но и для всей постперестроечной эпохи. Куда ни кинь - всюду упыри и фикции. А глянул назад - расцвели райские кущи. И номенклатура не без обаяния, и литературные деляги по-своему симпатичны, а уж фарцовщики и вовсе миляги. Теперь, правда, все несколько скисли, но что поделаешь - закат догорел...

Нет, конечно, автор "Далее - везде" по развитому социализму не плачет. Не мне ему о тогдашних мерзостях напоминать - о горьком, унизительном, страшном, о сломанных судьбах и душах, о проигранных талантах и удушье от писания в стол говорится в книге совсем не мало. Было. Было. И прошло. Следовательно, по Пушкину, будет мило.

Так, может, и о "последней газете" когда-нибудь доброе вспомнится? И о том "мерзком" времени, когда "Белоснежка" (так именуется Литература в очаровательной главе "...И семь гномов", обращенной в ироничную сказку истории беззаконного альманаха "Каталог". - А. Н.) попала в дурную компанию и водит дружбу с одними литературными критиками", а выжившие гномы - Климонтович и его друзья - обрели возможность не только ездить за границу, получать премии и блистать на приемах, но и писать в полную силу? Не уверен. Боюсь, что иронично-ностальгическая мемуаристика способна не только поглотить все прочие жанры (и умонастроения), но, в конечном счете, изничтожить самое себя. Боюсь, что скоро мы довспоминаемся до полного выпада из истории. Кто не видит сегодняшнего дня, тому и мемуары писать будет не о чем. Далее везде одно и то же.

Книгу Климонтовича читать стоит. Особенно если вы еще не перенасытились милыми воспоминаниями.

19/07/02

Бармалея одолели!

Появилось первое научное издание стихотворений Корнея Чуковского

Жил да был/ Крокодил./ Он по улицам ходил,/ Папиросы курил,/ По-турецки говорил, - / Крокодил, Крокодил Крокодилович! Том "Стихотворений" Корнея Чуковского в Большой серии "Новой Библиотеки поэта" (СПб., Гуманитарное агентство "Академический проект") открывается общеизвестными строчками, с которых - правда, звучащих когда-то чуть иначе - и началась многолетняя и прекрасная "Крокодилиада". Закрывается же первое научное издание стихов "дедушки Корнея" тоже знакомо: Так бегите же за мною/ На зеленые луга,/ Где над синею рекою/ Встала радуга-дуга!/ Мы на радугу вскарабкаемся,/ Поиграем в облаках/ И оттуда - вниз по радуге/ На салазках и коньках! Только это не стихотворение "Радость" (оно занимает свое место внутри книги), а финал "военной" сказки "Одолеем Бармалея". Сейчас никому, кроме специалистов, неизвестной.

Чуковский написал ее в 1942 году, многократно читал в Ташкенте; сказка была опубликована "Пионерской правдой", затем (лето 1943) - по преодолении цензурных препон - несколькими издательствами (Ереван, Ташкент, Пенза). А 1 марта 1944 в "Правде" появилась статья крупного идеологического функционера (как бы философа) Павла Юдина "Пошлая и вредная стряпня К. Чуковского": "К. Чуковский перенес в мир зверей социальные явления, наделив зверей политическими идеями "свободы" и "рабства", разделил их на кровопийцев (так! - А. Н.), тунеядцев и мирных тружеников. Понятно, что ничего, кроме пошлости и чепухи, у Чуковского из этой затеи не могло получиться, причем чепуха эта получилась политически вредная".

К идиотским обвинениям Чуковский был привычен. В 1928 году, в той же самой "Правде", вдова Ленина патетически изгалялась над "Крокодилом": "Что вся эта чепуха обозначает? Какой политический смысл она имеет? Какой-то явно имеет. Но он так заботливо замаскирован, что угадать его довольно трудновато <...> Я думаю, "Крокодил" ребятам нашим давать не надо, не потому, что это сказка, а потому, что это буржуазная муть". Чуковский пытался обороняться: "При таком критическом подходе к детским сказкам можно неопровержимо доказать, что моя Муха-Цокотуха есть Вырубова, Бармалей - Милюков, а чудо-дерево - сатира на кооперацию". Почти так и получилось. "Муху-цокотуху" прорабатывали за апологию мещанства ("мужики богатые" и прочие самовары), за индивидуализм (подвиг совершает одинокий комарик; Чуковский вынужденно сочинил строки о коллективной борьбе с пауком, поименовав их "рвотными стихами"), а во времена более вегетарианские - в прославлении насекомого-вредителя. Удостаивались свирепых разносов и другие сказки - вплоть до "Бибигона". Но все же "правдинская" статья выходила из "проработочных" рамок - "человек, не понимающий долг писателя в Отечественной войне" или "сознательно опошляющий великие задачи воспитания детей в духе социалистического патриотизма", должен был ждать "санкций". Но их не последовало - дело свелось к запрету текста. Две "эпических поэмы" оказались самыми злосчастными творениями Чуковского: распотрошенный Крупской "Крокодил" был переиздан (видимо, случайно) только в 1937 году, а затем ждал своего часа аж до 1964-го (да и позднее публиковался не часто), разлюбленная автором "военная сказка" ушла в более чем полувековое небытие.