02/07/02

Как минимум - пятнадцать

Названы соискатели премии за лучший роман года

Хотя премия за роман года поменяла спонсоров (ныне ее финансирует Региональная общественная организация "Открытая Россия", "учрежденная акционерами нефтяной компании "Юкос" и группой частных лиц") и название (теперь она зовется "Букер - Открытая Россия"), это не сказалось на характере пресс-конференции, посвященной оглашению длинного списка соискателей награды. Правда, рядом с председателем букеровского комитета Гилбертом Доктороу, секретарем Игорем Шайтановым и членами жюри сидела представляющая "Открытую Россию" Ирина Ясина. Ее выступление было кратким и приятным: выяснилось, что "Открытая Россия" дорожит родной литературой, а сама Ясина и прежде читала "букеровскую" прозу. Шайтанов тут же заметил, что представители "Открытой России" знакомились не только с романами, но и с журналистскими суждениями о букериаде. И после этого не побоялись взять премию под свое крыло. На этом новации кончились - все пошло как встарь.

Председатель жюри Владимир Маканин сообщил, что "роман толковался нами широко, но не безбрежно". Журналисты в основном интересовались сокращениями, что жюри внесло в список, представленный номинаторами. Было в нем 45 романов - осталось 32. Тринадцать "удаленных" опусов либо не соответствовали жанровым критериям (тут же возник вопрос: "А разве сочинение NN это роман?") либо показались судьям "маловысокохудожественными" (здесь все еще более зыбко). Члены жюри - Татьяна Бек, Андрей Волос, Александр Городницкий и Валентин Лукьянин - на "острые" вопросы отвечали мирно. В сущности, их реплики сводились к понятному: "Мы так считаем". Что закономерно. Но обидно неназванным "сокращенным" авторам и их симпатизантам, прекрасно знающим, что именно было на премию выдвинуто. Признаться, предоставляемая жюри с прошлого года возможность "резать" long-list не кажется удачной. Всю посредственность из списка не вышерстишь, а шила в мешке не утаишь. Резоннее было бы не оглашать long-list вовсе: обид меньше, а информации о словесности сейчас в СМИ хватает. (Напомним, что публиковать длинный список начали во второй год "русского Букера" - именно для того, чтобы напомнить о самом факте существования отечественной словесности. В начале 90-х это имело смысл.) Комитет, однако, считает иначе, давая пишущей братии возможность погадать о призерах.

Самое досадное, однако, не "лишние" соискатели, а отсутствие некоторых сильных претендентов. Если прекрасный (на мой вкус, лучший) роман Нины Горлановой "Нельзя. Можно. Нельзя" пал жертвой премиального ритма (он напечатан в июньском "Знамени", которое номинаторы просто не успели прочесть), то отсутствие книг из "олминской" серии "Оригинал" - сущая дикость. Предположим, "Ремонт человеков" Кати Ткаченко еще можно счесть вещью "экстремальной" (я так не думаю!), но без книг Константина Плешакова ("Красный камень") и Андрея Левкина ("Голем. Русская версия") "романная" картина года предстает откровенно деформированной.

Что ж, обратимся к "наличности". Откровенной ерунды в списке не много, хотя упираясь взглядом в хилый фантастический роман Геннадия Прашкевича и Александра Богдана "Пятый сон Веры Павловны", слабейший из опусов Хольм ван Зайчика "Дело победившей обезьяны" или коллекцию сплетен Владимира Соловьева, озаглавленную "Семейные тайны", поневоле думаешь: что же жюри сочло еще более низкокачественным? Странно видеть среди соискателей вторичные романы Бориса Васильева ("Глухомань"), Юрия Дружникова ("Смерть изгоя"), Геннадия Николаева ("Вещие сны тихого психа"), Дмитрия Рагозина ("Дочь гипнотизера"; кажется, эту вещь выбранили все критики, что со "знаменскими" публикациями бывает крайне редко). Не верю я, что номинаторы этих произведений всерьез считают их достойными награды - нет, все-таки при засекреченном long list’e жюри было бы работать проще, может, не выдвигали бы "друзья и знакомые кролика" своих авторов. Я совсем не поклонник "молодых продвинутых" Анастасии Гостевой ("Притон просветленных") и Павла Крусанова ("Бом-бом"), квазиинтеллектуальных Вадима Месяца ("Лечение электричеством") или Олега Постнова ("Страх"), пребывающих далеко не в лучшей форме Анатолия Кима ("Остров Ионы") или Анатолия Курчаткина ("Амазонка"). Меня не обрадовал "Мастер Хаос" обычно блистательного Евгения Попова. У меня есть серьезные (не вчера появившиеся) претензии к прозе Александра Мелихова ("Любовь к отеческим гробам"), философа Александра Пятигорского ("Древний человек в городе"), Дмитрия Липскерова ("Родичи"). Наконец я считаю, что "Лед" Владимира Сорокина - сочинение попсовое по форме и неприятное по духу. Но увидев эти работы в списке, не удивляюсь. У них есть свои читатели, свои убежденные и серьезные интерпретаторы, свое место в литературном пейзаже. И шансы Крусанова, Липскерова, Мелихова, Попова, Постнова да и Сорокина я расцениваю как вполне реальные. Здесь есть о чем спорить (сколь угодно резко), но это живая словесность.

Ну а теперь о тех, кто, на мой взгляд, входит в группу лидеров. Это остросюжетный "Диверсант" Анатолия Азольского (впрочем, автор уже снискал Букера за "Клетку", а "повторы" у нас не в моде), "<НРЗБ>" Сергея Гандлевского (похоже, что Гандлевский и обретет лавры), очень "американский" по теме и сюжету (и очень русский по сути) роман Игоря Ефимова "Суд да дело. Лолита и Холден двадцать лет спустя", блестящий памфлет Леонида Зорина "Кнут", "Легкий привкус измены" Валерия Исхакова (я бы дал премию именно за эту книгу о "странностях любви"), остроумно игровая "Великая страна" Леонида Костюкова, "Б. Б. и др." Анатолия Наймана (раз уж жюри сочло третью и четвертую части этого романа вещью самодостаточной), "Карагандинские девятины" Олега Павлова, обаятельнейший "Чижик-пыжик" Феликса Светова. Как видите, я набрал девять кандидатов на шесть вакансий short-list'а. Помня, что выше предположил возможность выигрыша еще шести авторов. Итого - пятнадцать претендентов. Выводы просты. Во-первых, на бедность грех жаловаться (при том, что минувший "букеровский год" далеко не самый урожайный). Во-вторых, жюри, как всегда, можно посочувствовать. В-третьих, будем с интересом ждать как 2 октября (оглашение short-list'а), так и 5 декабря, когда мы узнаем имя одиннадцатого русского букеровского лауреата.

04/07/02

Неповторимый голос

Вчера на Митинском кладбище в Москве похоронили Эмму Григорьевну Герштейн. Было ей девяносто восемь лет. Последняя книга выдающейся исследовательницы русской литературы - "Память писателя" (СПб., 2001) - снабжена подзаголовком "статьи и исследования 30 - 90-х годов", и это вполне соответствует действительности. Эмма Григорьевна работала до самого конца, твердо веря: то, что может сделать она, не сделает никто другой. Это в равной мере касалось как мемуаров (в свою пору Герштейн была близка с Анной Ахматовой, Осипом Мандельштамом, Николаем Харджиевым, Львом Гумилевым, знакома с Борисом Пастернаком), так и многочисленных лермонтоведческих штудий, предварительным итогом которых стала книга "Судьба Лермонтова" (М., 1964; второе издание - М., 1986). Если личные воспоминания Герштейн постоянно поверялись строгой наукой (критический анализ других мемуарных и документальных источников, исследование ахматовских рукописей, тонкие интерпретации поэтических текстов), то в собственно исторических работах была слышна страстная и неповторимо индивидуальная писательская интонация. Ведя речь о Лермонтове или Ахматовой, Герштейн всегда выдерживала свою мелодию. Она - заинтересованный и вдумчивый свидетель жизни больших поэтов - знала, какой бывает эта жизнь, и это глубоко личное знание служило ей компасом историко-филологических работах.

Эмма Григорьевна совершила ряд бесспорных открытий (например, о роли "кружка тринадцати" в жизни Лермонтова). Она умела просветить поэтический текст "жизненным" контекстом и сделать явными его скрытые смыслы. Пафосом ее исследований было отрицание надуманной "многозначности" стихов и прозы - Герштейн ценила определенность и конкретность всякого высказывания - поэтического, мемуарного, научного. Всякий релятивизм был ей глубоко неприятен, если не сказать - враждебен. Отсюда бесстрашная искренность ее колючих и напряженных мемуаров, обширное издание которых (1998) стало масштабным культурным событием и принесло автору две престижных литературных премии. Отсюда жесткость суждений, отказ от ритуального пиетета по отношению к великим поэтам, неприятие всякого рода сусальных легенд. Отсюда же совершенно особое чувство к Анне Ахматовой - не робкая оглядка на идеал, но сознание своей соизмеримости с великой современницей, приятие и развитие ахматовских духовных и этических принципов.

Эмме Григорьевне выпала не только долгая, но и очень горькая жизнь. Она смогла вынести все, сохранив истинное достоинство и не утратив даров любви, благодарности, правдолюбия. Люди, видевшие ее в последние годы, никогда не забудут той могучей воли, что сквозила в репликах и жестах Эммы Григорьевны, превращая всякий разговор в значимое событие и напоминая собеседнику о том, что и он существует в Истории. Надо надеяться, что читатели новых поколений сумеют расслышать этот могучий и чистый звук в научной и мемуарной прозе Эммы Герштейн.

05/07/02

Соблазн "понимания"

Появился русский роман о Гитлере и его окружении

Обложка книги Елены Съяновой "Плачь, Маргарита" (М., "ОЛМА-ПРЕСС") выполнена в откровенно "зазывной" манере: готические литеры, резвящаяся овчарка, эффектная молодая женщина... И он - в композиции доминирует спящий Гитлер. "ОЛМА" выпускает немало исторического (и квазиисторического) чтива, но у серии "Оригинал" совсем другие задачи. Не развлекуха, а "Литература категории А". И как ни относись к десяти разным книгам, вышедшим под эгидой "Оригинала", следует признать: каждая была ощутимым "литературным фактом", выламывалась из рамок средней беллетристики. (Одновременно с романом "Плачь, Маргарита" серия пополнилась эффектным - ориентированным на "западные" образцы - триллером живущего в Бельгии Александра Скоробогатова "Земля безводная".) Меж тем с первых же страниц повествования Съяновой ясно: "материал" тут превалирует над "письмом". Слог то по газетному бледен, то - например, в сексуальных эпизодах или при описании великосветских приемов - выспренно цветист, диалогов непропорционально много, а "парадоксальные" аттестации главных героев - фюрера и его сподвижников - подаются с завидным простодушием: смотрите, как все сложно!

Да уж, не просто. Съянова пишет о Гитлере на полпути к вершине. Ее интересуют не молодые голодные и азартные игроки, бестолково рвущиеся в большую политику, и не "хозяева" Германии, уже сделавшие свою - зверскую и обреченную - игру, а "сорокалетние". Вкусившие радость первых побед, захваченные "делом", встревоженные собственными изменениями, но "верные идеалам". Для того и выбрано "переломное время" (1930-31), когда нацисты, завоевывав изрядное количество мест в рейхстаге, привечаются магнатами и политическими боссами, а влияние их растет не по дням, а по часам. Нет (только лишь!) абсолютной власти, без которой все эти успехи гроша ломаного не стоят. Автору кажется, что персонажи еще могут остановиться - и история пойдет иным чередом. Точнее: не кажется, а хочется. И, по-моему, не столько из сострадания будущим жертвам национал-социализма, сколько из симпатии к "милым людям" - Роберту Лею и Рудольфу Гессу - и их прекрасным дамам - жене Гесса Эльзе, его юной сестре Маргарите, что пленилась роскошным "героеобразным" пьяницей Леем (это к ней обращен заголовочный призыв), двоюродной племяннице и объекту страсти фюрера Ангелике Раубаль.

Сам Гитлер, видимо, уже стал чудовищем. Ангелика прозревает в нем убийцу не только потому, что дядюшка, узнав о ее романе с художником Вальтером Геймом, насилует и избивает ускользающую возлюбленную, но и потому, что осмыслила "рядовой" эпизод, разглядела в "случайной уголовщине" - убийство. Продиктованное, кстати, не только "политической целесообразностью", но и заботой фюрера о попавшем в конфузную ситуацию соратнике, том самом любимце всех романных дам (и автора) Роберте Лее. Только ведь эпизод этот жестко встроен в систему действий нацистов, дотошно воспроизведенную в романе. Да, после каждой провокации, лжи, преступления кто-то из персонажей (будущих подсудимых Нюрнберга) впадает в истерику (рефлексию). Да, Лей и Гесс временами тешат себя надеждой о выходе из игры. Но остаются. Осознавая, что делают, и попеременно напоминая расслабившемуся партнеру (сегодня - ты, а завтра - я) о необходимости служения фюреру.

"Если я их потеряю, то превращусь в функцию", - сказал как-то Гитлер о Рудольфе (Гессе. - А. Н.) и Ангелике. Так и произошло", - резюмирует на предпоследней странице автор. Но ведь в ходе романа Гитлер Гесса отнюдь не теряет - до мая 1941 года, когда тот улетит в Англию (по убеждению автора, выполняя поручение фюрера начать переговоры с Черчиллем) еще сколько времени! И до самоубийства Ангелики Гитлер с его присными разбойничали вовсю. Если фюрер тогда не был "функцией", то кем же он был? С одной стороны, получается, что последующие преступления (и собственные искореженные судьбы) Гесса и Лея (а также Геринга и Геббельса, изображенных пусть не с такой теплотой, как "Руди" и "Роберт", но тоже в человечной тональности) обусловлены их завороженностью Гитлером. С другой, что озверение фюрера - следствие отдаления друзей тревожной юности, которые предпочли видеть в нем не человека, а бога (эту идею в романе вынашивает Гесс). Автор мягко, но настойчиво противопоставляет ужасных, но все-таки благородных "нацистов первого призыва" (смелых, склонных к экстравагантным жестам, умеющих влюбляться и любить, сознающих грязную двусмысленность политических игр и взыскующих "идеала") холодным новичкам-"функционерам" Гиммлеру и Борману, которые, надо полагать, и сделали из фюрера "функцию". Не даром Съянова почти восхищенно пишет как о роковом перелете Гесса в Англию, так и самоубийстве Лея в нюрнбергской тюрьме. (Геббельс, кстати, тоже ушел из жизни, не дожидаясь приговора. Как и сам фюрер. Только маршал Геринг изящную концепцию подпортил. Не потому ли и в романе ему отведена роль второго плана?) Нечто похожее нам доводилось читать про "ленинскую гвардию" и аппаратчиков-сталинцев. Благими, дескать, порывами вымощена дорога в ад.