Как всякий истинный художник, Давыдов был одновременно человеком свободы и человеком долга. Он знал, что ему надлежит исполнить и чувствовал радость от своей работы. И радость эта передавалась читателю. Каких бы печальных и страшных тем ни касался Давыдов (а он писал о провокациях и предательствах, об идеологической одержимости и бесчеловечности государственной системы, об ужасе тюремного заключения и смертной казни), в его прозе всегда слышался голос счастливого человека. Счастливого, потому что может проникнуть в тайны истории. Счастливого, потому что умеет приблизиться к закрытой душе того или иного исторического персонажа. Счастливого, потому что умеющего запечатлеть в слове жизнь, которая всегда больше "политики", "психологии", "идей". При советской власти Давыдов не играл аллюзиями - его действительно занимало эпоха, начавшаяся 1 марта 1881 года и завершившаяся в 1917 году. Но сама давыдовская верность истории воспитывала в читателях человечность и душевную трезвость, уводила их от притягательных "простых" решений и скептического нигилизма. Не отождествляя большевистскую квазиимперию с империей Российской, Давыдов приучал нас ненавидеть деспотизм и фанатизм, стеснение мысли и идеологическую слепоту. Он умел показать их чудовищную опасность, но умел и смеяться над злом. И чем старше и свободнее становился писатель, чем больше знал он о прошлом, тем отчетливее звучал его освобождающий смех, получивший полную волю в "Бестселлере".

Юмор Давыдова неотделим от его лиризма. Клонящаяся в пятистопный ямб проза Давыдова словно бы пародирует авторское тяготение к "поэтическому слову" и в то же время разрешает строгому прозаику стать поэтом, которому, как "ветру и орлу и сердцу девы нет закона". Шутка у Давыдова не менее важна, чем разбег поэтических ассоциаций, смелые метафоры, фантастические гипотезы, что движут иные сюжеты. Свобода неотделима от поэзии. А поэзия - от душевной молодости, готовности послать куда подальше литературные приличия, рискнуть, загулять...

Такой свободой живут книги Давыдова - так жил он сам. Он был не только великолепным мастером устного рассказа и публичного выступления (всегда начинающегося запинками и оговорками и разрешающегося победительной и радующей самого рассказчика остротой), но и чутким слушателем, по-настоящему заинтересованным в собеседнике. Этот неподдельный интерес к людям (такой же, как к далеким временам и заморским странам, великим стихам и заурядным происшествиям) отзывался давыдовской отчетливо выраженной приязнью к молодым (по сравнению с ним) литераторам. Свойство, признаться, по нашим временам, отравленным дурацкой межпоколенческой рознью, редкое. И стоящее искренней благодарности.

В последние годы Юрий Владимирович слышал много добрых слов: и от "официальных лиц" (он получил несколько престижных премий), и от друзей, единомышленников, почитателей. И все-таки, как много еще мы ему не сказали. Давыдов прожил большую, многоцветную, яркую жизнь и свершил свой подвиг - закончил "Бестселлер". И все-таки как невыносимо, что его больше нет...

18/01/02

В надежде на Курочку Рябу

О романе Сергея Гандлевского

В заголовок своего романа ("Знамя", N 1) Сергей Гандлевский вынес четыре буквы в угловых скобках - <НРЗБ>. Всякий, кому доводилось заглядывать в раздел "Другие редакции, варианты, черновики" научных изданий, эту аббревиатуру знает: <НРЗБ> - "не разобрано"; <НРЗБ> - убогий эквивалент фрагмента рукописи, что не поддался исследователю и потому остался тайной. Как писал кто-то из классиков отечественной филологии: <НРЗБ> - позор текстолога.

Позор - лейтмотив истории, завязавшейся в семидесятые годы, а развязавшейся - ныне, когда главный герой - поэт и филолог Лев Криворотов - "вдруг" очутился на пороге пятидесятилетия. "Вдруг" - потому-что жизни, в сущности, не было. Была счастливая молодость, когда восторг поэзии и любви мешался с соответствующими соблазнами. Было тихое предательство. (А может, и не предательство вовсе - так, "стечение обстоятельств"?) В результате Лева остался без учителя (покончил с собой великий поэт Чиграшов - сразу после того, как изложил ему ученик содержание "беседы", проведенной с ним компетентным сотрудником компетентных органов), без удачливого друга-соперника Никиты, без возлюбленной - странной девушки Ани, что перед свиданием с героем решила зайти к Чеграшову и обнаружила его труп (а потом, вроде бы спасаясь от всяких бед, вышла замуж за Левиного друга-врага). Ну а другая, некогда вожделенная и ставшая постылой Арина, что ввела Леву (и не его первого) во "взрослую жизнь", сделав его мужчиной и признав поэтом, еще до рокового дня была выслана за границу. Успев, впрочем, подарить герою пистолет (из которого, а частью из-за которого застрелился великий поэт), переправить на Запад экземпляр поэтической антологии (чье издание стимулировало активность гебухи, хотя, судя по всему, этой же конторой и было стимулировано) и вывезти в чреве "плод любви" (может, Левиной, чего он тогда опасался и чем сейчас тихо гордится, а может - Чиграшова, на что в беседе с героем намекал демон-чекист).

Это - было. А дальше ничего не было. Потому что не считать же жизнью - жизнь: семью, неуверенное прозябание близ литературы, тусовки, дотошное изучение-толкование жизни и творчества Чиграшова, что обеспечивает некоторый решпект. Поэтические вечера Левы неизменно переходят в рассказы о покойном мэтре, а на международных закордонных конференциях, его - как тридцать лет назад в Москве - опекает постаревшая, но не похужевшая Арина. И вопрос: не без ее ли помощи подвизается там чекист-филолог-стихолюб, который по-прежнему "занимается" Чиграшовым. Сменив форму "занятий", но сохранив стойкую неприязнь к покойному, отзывающуюся тиражированием разоблачительных (как бы "точных") фактов - устранением всяких там <НРЗБ>.

Вот и Леве тоже подворачивается возможность от иных <НРЗБ> избавиться. Он впервые читает тетрадь, которую учитель заполнял в предсмертные месяцы. Те самые, когда судьба свела его с младыми пиитами, втянула в их безумие, навязала подобающую роль (не только юнцы-соперники млели перед чудо-девушкой из тридесятого захолустья) и вложила в руки (не без помощи Ани, Левы, Никиты) пистолет - "последний дар Изоры" (Арины), по слову пушкинолюбивого гебешника. Лева узнает многое, чего прежде не знал. И лучше ему от того не становится. Дешифруется не столько судьба Чиграшова, сколько Левина история. И выходит, что есть штука позорнее давнего (устоявшегося) <НРЗБ> - <РЗБ>, разобранный по косточкам сюжет собственного грехопадения. Потерять (как портфель с рислингом в тот вечер, когда Аня сперва отдала предпочтение Никите, а потом ласково вытурила из квартиры Леву, ради любви своей рисковавшего жизнью), спрятать (как всю жизнь прятал и полунамек на свою вину перед Аней, да и перед Чиграшовым), забыть, счесть <НРЗБ>. Нехорошо получается. Но ведь альтернативой - глумливая "правда" гебешника, с упоением фиксирующего в каждом своем "подопечном" (а кто же вне их компетенции?) неизбежную гнильцу?

Формально Лев Криворотов выбирает <НРЗБ> - чиграшовская тетрадка теряется вместе с новым портфелем (еще один дар Арины). Суетливый блуд с проституткой (тогда-то и сгинул портфель) заменил ноющую тайну. Но каков прок от этой потери - разобранного все равно не забыть. <НРЗБ> - обманка, как в поздних стихах Чиграшова, обращенных к общей возлюбленной героев. Будь что будет, вернее, была не была - / Выцветай, как под утро фонарь на столбе,/ Доцветай, как сирень на столе доцветала.../ И сиреневый сор я смахнул со стола,/ Чтобы <нрзб> или <нрзб> - / Чтобы жизнь, наконец-то, была да сплыла/ И уже над душой не стояла. Понятно, что текстологическая абревиатура не только "вписывается" в размер, но и нагружена вполне определенной семантикой - семантикой трагической неопределенности. Которая очень даже <РЗБ>.

Вольно рассуждать о "предательстве", "капитулянтстве" и пустой жизни, когда персонажи сами на себя компромат мешками несут. Из-под земли вынимают. Из стершихся строк. Из забытых снов. И как бы ни виноватил Лева Криворотов своих возлюбленных, учителя, друга, получается (только с его слов - других мы в написанном от первого лица романе не слышим), что нет хуже него человека. Что, возможно, и справедливо. Во всяком случае ровно так чувствуют себя многие и многие люди, которым выпала лихая, ироничная, затаенно сентиментальная, дерганая и оглядчивая юность семидесятых (первое полуприметное дыхание свободы, предусмотрительно притравленной цинизмом и провокацией) и полтинник в начале нового тысячелетия. А может, дело тут не во временах - миновавших и нынешних. Чего-чего, а жалоб на обстоятельства герой Гандлевского себе не позволяет, хотя представлены все мерзости не менее узнаваемо, чем удивительная, колдовская и многоцветная Москва, восторг от весны, влюбленности и стихов, сладкая боль неразделенного чувства... В том и дело, что есть в романе незаемные любовь к жизни и чувство собственного достоинства. Не только герой бросает дурную тень на автора, но и автор одаривает его своей благородной осанкой и поэтическим тембром. Кто способен так помнить, так себя судить, так трезво смотреть на дешевку новых соблазнов (пусть им порой и поддаваясь), тот остается живым человеком. Тайной. <НРЗБ>. Даже если полагает, что все уже <РЗБ>, а за литерами этими - хрестоматийное "разбитое корыто".

Ничего. Как ни грешны мы перед Золотой рыбкой, есть ведь и Курочка Ряба. Пусть разбилось золотое яичко, она нам снесет другое - простое. И будем мы жить-поживать да добра наживать.

21/01/02

Тошнит

Начинающаяся неделя будет ознаменована новой акцией молодежного движения "Идущие вместе". Как поведал на пресс-конференции лидер "Идущих..." Василий Якеменко, его подопечные займутся просветительством. По заказу "Идущих..." "Центр гуманитарного образования" выпустил сборник повестей Бориса Васильева ("А зори здесь тихие...", В списках не значился", "Не стреляйте в белых лебедей"; тираж 10 тысяч), эту "полезную" книгу наши "культуртрегеры" намерены обменивать на "вредные" сочинения Виктора Пелевина, Владимира Сорокина и Карла Маркса. На очереди и иные авторы во главе с Виктором Ерофеевым. Почитая книги Пелевина наиболее злотворными, "Идущие..." приравнивают два их экземпляра к одному васильевскому. (Логика странная: если особо опасны, то следовало бы снизить их условную цену.) Однотомник Васильева снабжен пометой "Для бесплатного распространения" (хотя какое же оно бесплатное?), а вымененные книги будут клеймиться штампом "Для возврата авторам" и отправляться по соответствующим адресам. Адресом Маркса "Идущие..." почему-то считают не Трир, где Маркс родился, и не Лондон, где он похоронен, а саксонский город Хемниц, по воле хозяев ГДР носивший в 1953-90 годах имя Карл-Маркс-Штадт.

Почин "Идущих..." вызывает одну реакцию - рвотную. Хотя почему бы? Свобода есть свобода. Всякий волен издавать то, что ему нравится, если только в сочинениях нет порнографии, призывов к низвержению конституционного строя или разжигания межнациональной розни. (В повестях Васильева ничего подобного, конечно, нет.) Книгообмен - институт почтенный, пусть и потребный в эпохи тотального дефицита, а не сейчас, когда в приличном магазине можно купить хоть Сорокина, хоть Васильева, хоть Пушкина. Навязывать силой Васильева (равно экспроприировать злонравные опусы) "Идущие..." не намерены. Конечно, под видом благотворительности идет наглый пиар. (Публичные библиотеки загибаются от безденежья, и хвала тому, кто пополнит их фонды творениями авторов, любезных сердцу того или иного мецената.) Но к пиаровским играм мы давно привыкли. А тут - тошнит.

Комментаторы "книгообмена" сосредоточились на двух темах. Первый - реставрация, введение единомыслия, угроза тоталитаризма. Второй (тесно с первым связанный) - "откуда ноги растут". "Ноги" у нас растут всегда из одного места - называется оно коротко и непонятно: "власть". До сей поры нам толком не объяснили, чьим попечением явились на свет общество "Память" (помните такое?), партия Жириновского, однообразные, но разноименные националистические союзы-соборы или изуверские тоталитарные секты. То есть некие структуры, что в "час Х" накачиваются деньгами и раскручиваются прессой. Ими пугают (общество, интеллигенцию, Запад), в них канализируют энергию тех или иных маргиналов, их иногда используют "для пользы дела" (здесь ЛДПР всех ярче и успешней), а иногда для того, чтобы от них эффектно дистанцироваться. Власть она, конечно, власть, и без нее у нас петух не прокукарекает. Но в Кремле, Белом доме и на Лубянке есть разные кабинеты, взаимоотношения которых - тайна не только для толкователей "подковерной борьбы" (выдающих с важным видом тонкие до невидимости намеки), но подчас и для хозяев этих кабинетов. Министр культуры Михаил Швыдкой дал крайне резкую оценку затее "Идущих..." и нет оснований сомневаться в его искренности и серьезности. Но это вовсе не значит, что "Идущие..." занимаются самодеятельностью. Публичные координаторы "новых проектов" (тех же "Идущих вместе") всегда вне зависимости от реалий политического расклада подчеркивают свою близость к мифической "власти вообще". Важнее, однако, совсем другое: марионетки (иногда, впрочем, обретающие самостоятельность) должны импонировать социуму, говорить на его языке.

"Идущие..." таким языком владеют. Имя ему - "продвинутое" хамство, неотделимое от презрения к культуре (в частности - словесности) и личности (в частности - писательской). "Форма" тут важнее "содержания". Вернее, она-то и есть истинное "содержание".