АНДРЕЙ НЕМЗЕР
НЕМЗЕРЕСКИ. 2002 год
Сквозь прощальные слезы
"Новое литературное обозрение" (N 52) все больше напоминает своего меньшого брата - "Неприкосновенный запас". Нет, пока еще историко-литературные материалы здесь печатаются. И не только в разделе "Смесь". Имеют место, например, "Заметки о Пушкине" Бориса Гаспарова, камня на камне не оставляющие от того, что сравнительно недавно называлось текстологией. (Обнаружив в рукописях поэта сильное небрежение пунктуацией, Гаспаров выстроил красивую концепцию. Рукопись выразительнее любого редакторского решения, что скрывает от нас важные нюансы пушкинских текстов. Вопросы о существовании печатных источников - по каковым со стихами Пушкина знакомились его современники - или различиях в автографах и авторизованных списках даже не поминаются.) Или полемика о фольклоре между Сергеем Неклюдовым и Игорем Смирновым, завершающаяся эффектным жестом Смирнова: "Я писал не о том, в чем меня упрекает мой оппонент. (Героически пытающийся оставаться на почте фактов. - А. Н.) О другом. Не о феноменальном".
"Феноменальное" ныне не в чести. Как и литературоведение. С одной стороны его теснят философско-культорологические построения, с другой - вольная, как ветер, эссеистика. Высшая мудрость сосредоточена в блоках "О дальнем" (статьи И. М. Савельевой и А. В. Полетаева "Знание о прошлом как проблема социологии знания" и Карло Гинзбурга "Убить китайского мандарина. Моральные следствия удаленности" - последняя довольно увлекательна) и "Ментальные карты: Европа". Здесь полезные обзорные работы по истории и нынешнему состоянию политической демагогии ("Ментальные карты: конструирование географического пространства в Европе от эпохи Просвещения до наших дней" Фритьофа Беньямина Шенка и "Тема Центральной Европы: история, современные дискурсы и место в них России" А. И. Миллера) "разбавлены" блестящим филологическим этюдом античницы Е. Г. Рабинович "От Атлантики до Урала (к предыстории вопроса)", из какового можно узнать, что изначально Европой именовалась часть континентальной Эллады, до материка она доросла в VI веке до нашей эры, а ее восточная граница проходила то по Риони, то по Дону, то по Дунаю, покуда Петр I, превратив Московию в Россию, не сделал ее частью Европы.
Эссеистика представлена опусом Валерия Шубинского "Взгляд и нечто" (где автор печалится об отсутствии в России эссеизма, то есть безответственного литераторского порхания; исключением назначен Батюшков) и "Защитой Борхеса", какового неизвестно от кого защищает Олег Постнов, романист, ныне претендующий на лавры "русского Борхеса". Всего трогательнее, что в содержании номера разделу "Русский эссеизм" предпослано "От редактора", текст которого блистательно отсутствует. Легкий жанр. Невесомый. Кстати, в том же разделе вполне могли поместиться и очередная статья Ильи Кукулина о поэзии 90-х ("Как использовать шаровую молнию в психоанализе") и воспоминания-рассуждения о Викторе Кривулине (Михаил Шейнкер, Ольга Седакова, Сергей Завьялов).
Кульминация номера - медитации Виктора Живова "Российское общество и его научные институции". Диалогизируя со статьей Михаила Ямпольского "Личные заметки о научной институции", "НЛО", N 50), автор грациозно проходит меж Сциллой традиционализма (конечно, у нас все безобразно) и Харибдой модернизации (будет еще хуже) и выплывает к волшебному выводу: "Что же касается старых научных институций, не видно смысла ни реформировать их, ни уничтожать. Большинство умрет собственной смертью, те же, в которые при благоприятных обстоятельствах потянутся молодые, изменятся сами собой. А нам, старшему поколению, остается лишь с державинской благосклонностью наблюдать за прорастанием семидолей и спрашивать у промелькнувшего лицеиста "где тут, братец, нужник". - А что спрашивать-то, Ваше превосходительство? (В. М. Живов не только профессор в Беркли, но и зам директора Института русского языка РАН.) Нужник у нас, сами знаете, везде-с. И, похоже, надолго.
"Старым институциям" в лице "толстых журналов" не весело. Тираж "Нового мира" снизился до 9400 экз. (с 12350 прошлогодних), тираж "Знамени" - до 5500 (с 8300). Тут две "загадки". Во-первых, почему при росте благосостояния "культурного сообщества" (уж точно живем лучше, чем в 1993 году) и его пресыщенности "развлекухой" журнальные тиражи неуклонно скукоживаются? Во-вторых, почему "Знамя", которое, мягко говоря, ничуть не хуже "Нового мира", столь же неуклонно ему проигрывает? Ответ общий: инерция - великая сила. Двенадцатилетние стоны о неминучей гибели журналов (часто - в тех же самых журналах!) не могли не сказаться на социуме. (Хотите помирать - помирайте.) "Новый мир" (хоть Солженицына в нем печатай, хоть Брежнева) - торговая марка и духовный символ.
Вот и смотрится "Новый мир" (N 1) вполне традиционно. Замечательные (без всякой иронии пишу!) подборки Инны Лиснянской и Александра Кушнера. Окончание публикации глав из книги Вл. Новикова "Высоцкий" (пожалуй, самая эффектная акция журнала за прошлый год). Обстоятельная статья Виктора Белкина "Задались ли реформы Гайдара?" - рассудительно полемический отклик на книгу Игоря Бирмана "Я - экономист" (М., "Время", 2001). Повесть Валерия Попова "Очаровательное захолустье", практически неотличимая от всех поповских повестей последнего десятилетия (злосчастная судьба благороднейшего автора, принужденного общаться то с иноземными благодетелями, то с "новыми русскими" - теперь, правда, не про круиз и не про питерские тусовки, а про выезд "интеллектуальной бригады" в российскую глубинку). И, конечно, рассказ главного новомирского прозаика нынешних времен Андрея Волоса - "Mymoon", пафосное и "вкусное" обличение "новорусского" хамства: бандит с девицей идут в дорогой восточный ресторан, на их глазах свежуют (для самого дорогого блюда) обезьяну, откушав и выпив, персонажи сами превращаются в обезьян (пищу себе подобных). Какова метафизическая глубина! Не говоря уж о сострадании к человеку. Признаться, давно не читал столь высокомерных, самодовольных и "сытых" текстов.
"Знамя" (N 1) запомнится романом Сергея Гандлевского "<НРЗБ>". Знаком <НРЗБ> текстологи помечают "неразобранные" слова или фрагменты рукописей. Герой Гандлевского, стареющий поэт, пытается прочесть (расшифровать) историю своего когдатошнего грехопадения. Роман стоит читать. Пишет Гандлевский не только умнее, но и изящнее, чем Попов и Волос. При некоторых сюжетных погрешностях "<НРЗБ>" "держит" читателя; меня роман впечатляет гораздо больше, чем гремевшая в свою пору "Трепанация черепа", а потому надеюсь поговорить о нем подробно.
Другие удачи - энергичный конференц-зал "Раскол в либералах" (Александр Агеев, Рената Гальцева, Денис Драгунский, Людмила Сараскина, Семен Файбисович), напряженно экзистенциальные "Заметы сердца" Эммы Герштейн, мемуары Евгении Кацевой "Мой личный военный трофей", занятный рассказ Надежды Венедиктовой "Интимный кайф эволюции".
Но всего, кажется, важнее поэтический раздел. Здесь, в ярких и жестких подборках покойного Бориса Рыжего, Елены Фанайловой, Евгении Извариной правят безумный бал страсть и боль, гнев и отчаяние, ярость и обжигающая боль. Есть вполне реальное ощущение "последней черты" и "последнего сопротивления". Так с первой же страницы журнала - с подборки Тимура Кибирова. Где только наша не пропадала,/ Все-таки наша была./ Пропадом нынче она запропала./ Видимо, ваша взяла. И: Днесь я не Данта и Омира,/А Пугачеву и Земфиру/ Цитирую в ночную тьму - / "Этот мир придуман не мною!"/ "Ну пачиму-у-у-у,!" И: Жизнь прекрасна! Смысл есть! - /Гласит мое мировоззрение!/ Но мое же мироощущение/ Голосит - Не про вашу честь!
Пожалуй, это резюме к первому журнальному обзору 2002 года.
15/01/02
У бомжей на елке
Годовые премии любимым авторам вручают почти все "толстые" журналы. Но у "Знамени" в этом сюжете особая роль. Во-первых, именно "знаменцы" в новые времена возродили этот советский обычай - создали соответствующий фонд, привлекали разнообразных спонсоров, финансирующих награды по разным номинациям, возбудили ревность коллег и тем самым подвигли их на раздачу новогодних гостинцев. Во-вторых, "знаменские" премиальные вечера проходят, как правило, в одном месте - Овальном зале Библиотеки Иностранной литературы, и в одно время - под старый новый год. А традиции мы любим, хотя они и нарушаются: в прошлом году журнал справлял юбилей, а потому нуждался в более просторном помещении, в нынешнем старый новый год пришелся на воскресенье, а потому журнальный праздник на несколько дней опоздал. (Впрочем, елочку из Овального зала не убрали.) В-третьих (и в-главных), "знаменские" торжества проходят весело - они стали праздником не только для лауреатов и журнала, но и для московского литераторского сообщества.
Весело было в Овальном зале и на этот раз, хотя "контекст" вроде бы к ликованию не располагал. Открывая вечер, главный редактор "Знамени" Сергей Чупринин сказал: "Мы бомжи. В самом точном смысле слова - лица "без определенного места жительства". В старом здании на Никольской уже отключены свет и тепло (следствие грядущей реконструкции исторического центра Москвы, о которой наша газета писала 16 января). До нового (не вполне благоустроенного), что расположено на углу Большой Садовой и Малой Бронной, редакция еще не добралась. Переезд, конечно, не чума, но пир во время переезда - действо впечатляющее.
Выбор лауреатов - внутреннее дело редакции, и судьей здесь выступать невозможно. Но как раз в этом году "Знамя" выстроило свой наградной ряд с подлинным изяществом. Стихи Михаила Айзенберга и его мемуарное повествование "Ваня, Витя, Владимир Владимирович", ироничные и человечные "вольные" повести Феликса Светова "Мое открытие музея" и "Чижик-пыжик", язвительная статья Светланы Хазагеровой "У них там были забавные представления о писательствеc", "театральный" роман Владимира Рецептера "Ностальгия по Японии", пышный и яркий рассказ Асара Эппеля "Дробленый сатана", повесть молодого прозаика Романа Сенчина "Минус" - все эти сочинения действительно стали событиями, снискали успех у несхожих читателей и заслужили похвалы (либо стоящие иных похвал порицания) присяжных критиков. Славен журнал, привечающий таких сочинителей - славны и сочинители, умеющие не только воздать должное журналу, но и порадовать публику остроумными и сердечными речами. Слушать было приятно всех, но совершенно покорил зал Леонид Зорин, чьи "маленькие романы" "Трезвенник" и "Кнут" были отмечены премией "за утверждение либеральных ценностей". Прозаик, памятуя о своей драматургической ипостаси, не прочитал, а "сыграл на полутонах" свой великолепный рассказ, имитирующий "премиальную" речь. В мартовском номере журнала (буде найдется место, где его готовить к печати) наряду с выступлениями других лауреатов можно будет прочесть и зоринское объяснение в любви очаровательным "знаменским" дамам. Но, увы, читателям не дано будет насладиться интонацией рассказчика, его мнимой бесстрастностью, изяществом мимики и всей артистической статью Леонида Генриховича. Театр в буквы не воткнешь.
Но не один Зорин любит и чтит прекрасную половину журнала. Премию "за патриотизм" вручает Совет по внешней и оборонной политике в лице его председателя Сергея Караганова. Он чистосердечно сообщил, что сознательно нарушает установленные правила и никто его не остановит. Премия была вручена первому заместителю главного редактора "Знамени" Наталье Ивановой за цикл статей "Пастернак и другие". Протестов из зала не последовало. Ибо, во-первых, на то и правила, чтобы их нарушать, во-вторых, статьи достойны своей награды, а в-третьих, "знаменских" женщин любят не только политологи и драматурги. Их любят все друзья журнала, уверенные, что прекрасные дамы избавят себя и своих коллег иного пола от бомжевой доли и устроят на Садовой не менее гостеприимный дом, чем тот, что еще стоит на Никольской.
18/01/02
Памяти Юрия Давыдова
В эту смерть поверить невозможно. Когда перед самым новым годом стало известно, что Юрий Владимирович снова в больнице, что-то противилось неумолимой "логике". И понятно что: в Давыдове был такой запас жизнелюбия, такая внутренняя энергия, такой задор, каких хватило бы на десяток людей, годящихся ему в сыновья и внуки. Под своей заветной книгой - романом "Бестселлер" - писатель поставил две даты: 1924 - 2000. Это было больше, чем литературный ход (хотя "Бестселлер" и впрямь вобрал всю жизнь своего автора) - это было предчувствие, с которым читатели (особенно те, кому посчастливилось знать Юрия Владимировича) не желали соглашаться. Он знал лучше.