Здравствуй, мама!

Пишут, что принцесса Анна поедет на конные соревнования в Киев. Она лихая наездница и чемпионка. По сему случаю посылаю репродукцию с ее художественного портрета, где она сильно приукрашена; на самом деле она совсем не красивая, хоть и не урод. Обыкновенная.

Эта открытка заставила Кузнецова-сына вздрогнуть - он вспомнил, как в советские времена "с оказиями" передавались посылки. "Я сразу же представил себе, как отец, используя все возможные и невозможные связи в Букингемском дворце, просит принцессу Анну взять посылочку для мамы в Киев… а что, ведь в Киеве встретят! В конце концов принцесса - обыкновенная, и вряд ли откажется помочь. Должна понять…"

Понадеемся, что читатели окажутся не хуже "обыкновенной принцессы". И все поймут.

P. S. В приложении напечатан "Артист миманса". Стоит прочесть (перечесть). Как и "Бабий Яр", недавно переизданный тем же "Захаровым".

16/05/02

Победа поэта

Издательство "Время" выпустило "Поденные записи" Давида Самойлова

"Опять начинаю вести дневник. Наверное, скоро брошу. Черт дери! Вчера испытал чувство какой-то мучительной скуки. Хотел писать. Ничего не получилось. Ходил к Жорке. Его нет дома. Хотел пойти в кино, но ввиду плохой погоды отложил и пошел спать". Самое интересное в записи четырнадцатилетнего паренька (8 декабря 1934) - слово "опять". Получается, что отрок вел дневник и раньше. Что же до намерения "бросить", то оно так и осталось намерением. В последний раз Давид Самойлов открыл свой дневник 19 февраля 1990 года. Жить поэту оставалось четыре дня. До семидесятилетия (оказавшегося посмертным) было три месяца с малым. Он записал: "Заходил Крячко. Вечером ужинал Захарченя. Неодолимая тоска...". "Текст" получился зарифмованным, хотя меж двумя "поденными записями" уместились пять с лишком десятилетий - становление поэта, Великая война, неторный путь в литературу, любимые женщины, дети, слава, мнимый покой последних лет, когда столь многим Самойлов виделся - вопреки его прямым поэтическим высказываниям - счастливым и просветленным веселым мудрецом. Не сказать, что "образ" этот "не соответствовал действительности". Но и прекрасно понимая, сколь далека детская "мучительная скука" от "неодолимой тоски" много пережившего человека, на "смысловую рифму" никак рукой не махнешь.

Более того, первая запись кажется то ли предчувствием будущей судьбы, то ли ее конспектом. Здесь есть самойловская экстравертность, его всегдашняя жажда общения и "рассеяния", а рядом с этим - раздражение на собственную суетность, стремление уйти в себя. Есть обреченность "письменному делу" - и мука от обмана своевольничающего вдохновения. Есть власть рефлексии, вновь и вновь тянущей к дневнику, - и желание оторваться от изматывающих самонаблюдений. Эту пульсацию противоборствующих чувств и помыслов читатели "Поденных записей" найдут едва ли не на каждой странице. Здесь зерно личности и, кажется, ключ к поэзии и судьбе Давида Самойлова.

Самойлов не только большим умом, но и сердцем понимал, что такое "сила времени". Далеко не всегда ей подчиняясь (часто испытывая отвращения от зловещих гримас истории, иногда дистанцируясь от современности, а иногда избирая стратегию конфликтного противостояния), поэт всегда учитывал "исторический вектор". С годами он не просто менялся, но и ясно отдавал в том себе отчет. Но - странное дело - сохранял неповторимую и легко распознаваемую стать. Может быть, как раз потому, что с отроческих лет привык осмысливать собственные "противоречия". И в нужный момент о них забывать.

"Поденные записи" Самойлова - глубокая и точная хроника бытия подсоветской интеллигенции. И не только потому, что она "насыщена фактами". Самойлов словно притягивал к себе самые разнородные интеллектуально-духовные веяния, ему были внятны (разумеется, до некоего предела) весьма несхожие "правды", он умел отдать должное "чужому" и не кичился "своим" (исключая те высшие нормы, что и не могут почитаться чьим-то личным достоянием) - потому его "свидетельские показания" оказываются своего рода "зеркалом" российского просвещенного сословия второй половины ХХ века, а эволюция поэта много говорит об общем движении нашей культуры. Все так, но "контекстный" и толерантный, по-протеевски артистичный и захваченный историей Самойлов то и дело прорывает контур "предложенных обстоятельств", обнаруживая отчетливо резкую индивидуальность. Судьба и личность, вроде бы историей вычеканенные, негромко, но убедительно отстаивают свое "первенство". "Славная хроника" "вдруг" превращается в интеллектуально-исповедальный роман. Поражающий органической цельностью, "пригнанностью" далеко друг от друга отстоящих мотивов и эпизодов, поэтической мощью. Самойлов не так уж много пишет о своих стихах (о поденке переводов и инсценировок, официальных "мероприятиях" и дружеских посиделках, прочитанных книгах и исторических событиях - куда больше) - мы все время слышим голос поэта. И соответствующие стихи приходят на память сами собой. Это победа. Победа поэта. Безоговорочная.

Впрочем, одну оговорку все же сделать необходимо. Самойлова никак не назовешь подзабытым автором. В последние годы вышло несколько его представительных сборников (в том числе - "Мне выпало все...", М.: "Время", 2000), переиздавалась и проза (кстати, мемуары Самойлова выросли непосредственно из "поденных записей"), тщанием вдовы и сына поэта появлялись новые публикации, не прекращали работу исследователи (здесь должно упомянуть комментатора "Поденных записей" Виктора Тумаркина)... Все вроде бы "как должно". Но прочитав дневниковый двухтомник, с особой остротой чувствуешь: как худо, что до сих пор у нас нет полного, выверенного, датированного и (мечтать - так мечтать!) комментированного свода самойловских стихов.

Пора бы.

28/05/02

Месяц рассказов

На крупную прозу в мае, видно, недород. Правда, в "Знамени" (N 5) помещен в общем-то читабельный роман Арнольда Каштанова "Каньон-а-Шарон" ("каньон" - на иврите "торговый центр", "Шарон" не премьер-министр Израиля, а местность, в коей "каньон" расположен). Как можно догадаться по названию, речь идет о житье-бытье наших бывших соотечественников на Земле Обетованной. Семья. Четыре поколения. Бытовые проблемы. Финансовые проблемы. Общеизраильские проблемы (взрывы). В не слишком глубоко, но все-таки спрятанном подтексте: кой черт понес нас на эту галеру? Не без наблюдательности. Не без юмора. Не без психологии. Грамотная ("с интересом подробностей") проза поздних семидесятых. Кому-то должна понравиться. В других журналах романы нынче не водятся. Зато с рассказами полный порядок. На любой вкус.

В том же "Знамени" продолжается публикация "Опытов" Марины Вишневецкой. Четыре фрагмента этой книги рассказов появились в последнем номере журнала за прошлый год - и не остались без благодарного внимания. Теперь представлен только один - "О. Ф. Н. (опыт истолкования)". Безумный (или имитирующий безумие) Некто, скрытый за литерами О. Ф. Н., методично и жутковато истолковывает свои картины, таким образом являя граду и миру историю невеселой жизни. То ли реальную, то ли придуманную. То ли бесстыдно-рекламную (в финале выясняется, что читаем мы обращение в закупочную комиссию), то ли надрывно исповедальную. Соответственно двоится и восприятие навязчивых "проговорок" (латентная гомосексуальность): то ли хочет О. Ф. Н. с их помощью замаскировать душевное убожество, копеечную мстительность, трусость и всегдашнюю тягу к предательствам (убийственную для знакомцев "художника"), то ли действительно проговаривается. Да и мерзкие преступления О. Ф. Н. временами кажутся игрой больного ума. Как и детально описанные картины, связанные с признаниями весьма причудливыми ассоциациями. Так и не поймешь, со злобным уродцем и пошляком мы дело имеем или с загадочным гением, влюбленным в многоликое и вездесущее зло. В любом случае страшно. Ибо кто бы ни прятался за криптонимом - замордованный псих, расчетливый мерзавец, жертва злобных родителей, гений, полоненный мрачными фантазмами, и т. п., все равно это человек. Бедный. Павший. Достойный не "истолкования", а сострадания. И получивший его в результате нового "опыта" Вишневецкой.

В том же журнале стоит внимания короткий рассказ Федора Боровского "Слава героям!". Обычная военная история о забытой в ходе крупной операции части. Погибшей, но сделавшей свое дело. Прибывший на место гибели тех, кого он обрек смерти, командир полка видит: "В головах у комроты, на прочном, хорошо забитом, свежеструганном колу был прикреплен крашенный белой эмалью щит, а на нем прямым строгим шрифтом, без завитушек и украшений, было выведено черной краской в черной траурной рамке: Ehre den Helden! Friedrich-Ernst Lillye von Jhren, Oberst der Wermacht". То есть: "Слава героям! Фридрих-Эрнст Лилье фон Ирен, полковник вермахта". "Несколько долгих мгновений Скворцов в растерянности смотрел на табличку и только шептал трясущимися губами, не сознавая даже, что шепчет: - Сволочь!.. Сволочь!.." И дальше совершенно ошеломительный абзац.

В "Новом мире" (N 5) два козырных имени - Владимир Маканин и Борис Екимов. "Неадекватен" и "За кого проголосует маленький человек" - рассказы из книги Маканина "Высокая-высокая луна". Книга, видимо, пока только складывается. Оказывается, в нее входил и рассказ "Однодневная война" ("Новый мир", 2001, N 10). Ну да, там тоже луна светила, и речь шла о человеческой старости. (Формально: о старости отставных президентов России и США.) Нынешние, на мой взгляд, гораздо интереснее. И луна здесь светит "по делу". И старость - с ее тоской, комплексами, усталой "умудренностью", трагикомическим одиночеством, телесной тоской, что знаменует тоску духовную - прописана по-маканински жестко. И ирония крепко горчит. (В скобках. Только в скобках.) И слог выверен, как движения опытного хирурга. (А боль прячется. Разумеется, в придающих маканинской прозе неповторимый ритм "железных" скобках. Оттого она и наглядней. Скобки Маканина сродни его луне. Высокой-высокой. От которой не спрячешься.) Словом, Маканин. Понимаешь теперь даже, зачем понадобилась ему муторно-"политическая" "Однодневная война" - для разгона, для выхода на подлунную дорожку. Кажется, вышел. Как же интересно, куда она писателя заведет?

Куда движется Екимов, спрашивать не надо. Его путь прям и ясен. (Без колдобин, странных отступлений и скобок. В отличие от Маканина.) Цикл "На хуторе" развивает привычные екимовские ("донские", "сельские", "труженические") темы. И кажется, читано про это перечитано, а затягивают обычные житейские истории с первых фраз. "Тихая река, большая луна над холмами. Дух пресной воды, чакана, камыша; от холмов - еле слышный пахучий вей терпких степных трав. Ночная река темна и просторна, берега - молчаливы. Луна серебрит маковки высоких тополей, верб, золотит зыбкую дорожку поперек реки. Ночное безмолвие напоминает о том, какие далекие версты: воды, леса, поля, безлюдные и молчаливые, - стерегут эту густую тишину, в которой даже падающая звезда еле слышимо, но звучит, словно рвется что-то далекое, легкое. Вот она - белым огнем прочертив небосвод, погасла в реке. Все ушло: дневная усталость, заботы. Осталась лишь ночь, парное тепло воды, близкой земли, терпкий и пресный дух. И бередящее душу: вот она - жизнь". Про жизнь Екимов и пишет. И жизнь эта, пусть сгустившаяся в один донской хутор, поистине неисчерпаема.

Ну а "Дружба народов" (N 5) радует "четырехчастным триптихом" Александра Хургина. Называется это невообразимое создание (впрочем, у Хургина еще и не такое бывает) "И они разошлись..." Разошлись чудаковатые и узнаваемые персонажи трех первых частей, обитатели большого и бестолкового города, чьи судьбы вдруг и ненадолго сплелись в один узел. Разошлись после того, как сошлись на городском складе ("оптовом рынке", где торгуют в розницу), дабы запастись продуктами к празднику. Разошлись (вернее, разбежались во все стороны со страшной скоростью) после сообщения о готовой взорваться бомбе. Для того и подал ложный сигнал ошалелый работяга - не было больше сил вариться в этом перенасыщенном борще. "А склад заперли. На все замки. И сигнализацию чувствительную, от японского производителя, включили. На всякий, как говорится, пожарный случай. И она будет включенной до тех пор, пока завершится еще не начавшийся праздник, и люди его отпразднуют, поглотив приобретенные в складе продукты, и заживут опять - заживут так, как жили прежде, но может быть, что и лучше, ведь обогатившиеся хозяева склада станут за них молиться".

Вот и все. А как же "другие жанры"? Стихи там всякие, критика, публицистика? Есть, все есть. "Правильных" стихов первостатейных авторов так даже в изобилии: сразу в "Новом мире" и "Знамени" - Евгений Рейн и Бахыт Кенжеев, только в "Новом мире" - Татьяна Полетаева и Юрий Кублановский, только в "Знамени" - Светлана Кекова, Новелла Матвеева и Олег Чухонцев (с одним жутковатым стихотворением), в "Дружбе народов" - Инна Лиснянская и Александр Ревич. Все, кажется, в порядке, но для меня май 2002 года останется месяцем рассказа. Может, потому про статьи, рецензии, "круглые столы", диалоги и проч. писать совсем не тянет.