Еще в журнале имеют место рассказ Василя Быкова "Короткая песня" (в авторском переводе с белорусского; типичный "поздний" Быков), рассказы Эльчина (почти классик "позднесоветской" азербайджанской литературы) и два откровенно "никаких" рассказа медленно, но верно осваивающей столичное литературное пространство сравнительно молодой екатеринбурженки Анны Матвеевой. В общем, как говорится, "литературный процесс". Словно и не было последних десятилетий, а равно многих недавних номеров "ДН". Зато было 11 сентября. О причинах и последствиях какового (а также о прочих глобальностях) долго, витиевато и очень либерально рассуждает заместитель директора Института экономических стратегий Александр Неклесса. И он не одинок.

"Звезда" (N 4) в качестве прозы предлагает "главы из книги" Владимира Арро "Дом прибежища" (посредственные мемуары в меру преуспевавшего либерального сочинителя, всегда и весьма собой довольного) и повесть "русского американца" Федора Чернина "Вячик Слономиров и его путешествие в непонятное (навеяно старинной публикацией)". Будь я человеком эмоциональным, подивился бы, как можно печатать настолько слабую вещь, каждая фраза которой буквально вопиет об "антипрофессионализме" автора - увы, драгоценная способность удивляться чему-либо (из происходящего в мире словесности) с годами сходит на нет. Смиренно цитирую: "Это было нечто среднее между музейной коллекцией и блошиным рынком (также называемым "вшивым"), которые Вячику в молодости случалось видеть в провинциальных городах своей родины, и напоминало закрытую и забытую всеми кунсткамеру, куда помешавшийся хранитель, давно находящийся на пенсии, по привычке стаскивает разный хлам". В своем роде точная характеристика всего "текста".

После эдакого почти с симпатией читаешь роман Геннадия Николаева "Вещие сны тихого психа" (N 5). По-тихому сходит с ума (кажется, все-таки не до конца) бывший труженик советского оборонного комплекса, участвовавший в разработке жуткого сверхоружия. Воспоминания (советская жизнь, загадочные испытания, любовь к дочери гениального засекреченного ученого по кличке "Папа", интриги в "отрасли"), философические размышления и покаянные плачи перемежаются дозированно-гротескными картинками из жизни немецкой клиники (в Германии ныне обретается и автор "Вещих снов..."). Все как положено: злодейские гэбэшные игры, умудренный доктор-еврей, байкальские пейзажи, фантастические гипотезы, эротика в пристойных рамках... То "Палатой номер шесть" потянет, то "Синеньким скромным платочком" Юза Алешковского. В целом скорее съедобно.

Вообще-то в двух книжках "Звезды" немало привлекательных материалов - мемуарных, исторических, эссеистических, юбилейных. Достойно отмечено столетие Вениамина Каверина - подборке его писем предшествует глубокая статья Андрея Арьева. Впечатляют никогда прежде не печатавшиеся стихи Геннадия Гора (1907 - 1981): Поцеловал меня палач/ И дал мне чаю и калач./ И я, целуя палача,/ Его не тронул калача. И подборка Бориса Рыжего (к годовщине смерти поэта) своего читателя найдет. И эссе Самуила Лурье об исландских сагах, "Смерти Артура" и "Манон Леско", как обычно у этого автора, отнюдь не тривиальны. И новое "письмо" Омри Ронена "Из города Эн" ("Отступление" - о Евгении Петрове и не только о нем) читаешь с удовольствием. Все вроде бы в порядке, но почему-то на душе совсем не весело. Нет, не в том дело, что многие сюжеты печальны либо трагичны: такую уж историю Бог нам дал, а "Звезда" - журнал, в первую очередь, исторический. Просто утомляет дух какой-то разболтанности и необязательности, кухонных посиделок, подразумевающих снисходительность к слабостям "своих" (ох, не только Чернин тут вспоминается) и небрежением чем-то реально новым. И окончательно вгоняют в тоску "Заметки о четвертой мировой" Михаила Эпштейна. Знамо дело: наш пострел везде поспел. Давно ли сей сочинитель пел осанну постиндустриальному обществу, мягкой и пластичной антитоталитарной постмодернистской культуре, светоносным новейшим технологиям. Но клюнул 11 сентября жареный петух - пошли иные песни. Теперь Эпштейн растолковывает, сколь недальновидны "демократические фундаменталисты", проклинающие США и по сути оправдывающие террористов. Теперь он снова стал "консерватором" и защитником "вечных ценностей": того гляди, о "почве" заговорит - прямо как четверть века назад в "Вопросах литературы". Оно, конечно, и славно - все лучше прикрытого "демократическим фундаментализмом" интеллигентского ренегатства Сюзен Зонтаг и Ноама Чомского. Я, пожалуй, даже готов поверить, что наш протеистичный литератор всерьез испугался. Но после многолетних разнонаправленных Эпштейновых мудрствований слова его воспринимаются как "только слова", а в "11 сентября" видишь "еще один повод" для "блистательного" (и мертвого) литературного опыта.

В апрельском "журнальном забеге" "Октябрь" (N 4) смотрится явным лидером. Вспоминается, конечно, известная сентенция Пушкина ("похвала еще небольшая"), но все-таки "роман" Евгения Попова "Мастер Хаос. Открытая мультиагентная литературная система с послесловием ученого человека" и подборка стихов Владимира Салимона "Колючая вода" - сочинения, достойные читательского внимания. О новой работе верного себе Попова наши читатели уже проинформированы (см. "Время новостей" от 6 мая). Верен себе и Салимон, на мой вкус, один из самых тонких и трагичных современных лириков. Его "вода", действительно, "колет", обжигает, царапает душу. Салимон втискивает в два-три (редко больше) четверостишья такой заряд боли и сострадания, что диву даешься, почему стихи не взрываются? Наутро солнце не взошло./ Напротив, как мне показалось,/ корнями в землю проросло/ и там осталось. // Быть может, им обзавестись/ решили черви земляные?/ В конце концов - все остальные/ без солнца могут обойтись. И еще: Кто смерти не боится?/ Поднявшись в полный рост,/ под нож идет пшеница./ А постовой - на пост. // Под мышку взявши ватник,/ идет охотник в лес,/ идет в атаку ратник/ с копьем наперевес. // Труднее жить иначе - /как в заводи карась,/ подчас сидишь на даче, от ужаса трясясь. И это настоящий ужас, а не разглагольствования о "постисторическом существовании".

Про 11 сентября в "Октябре", к счастью, никто не высказался.

15/05/02

Здравствуй, папа

Изданы письма Анатолия Кузнецова из эмиграции

В 1966 году журнал "Юность" опубликовал роман-документ "Бабий Яр". Автором был тридцатишестилетний Анатолий Кузнецов. "Бабий Яр", выросший из страшных отроческих впечатлений писателя (1941-43 годы Кузнецов провел в оккупированном Киеве), стал событием. Не только литературным. В 1968 году в "Новом мире" был напечатан "Артист миманса", печальный рассказ о "маленьком человеке", "большом искусстве" и глобальной несправедливости.

В августе 1969-го член редакционной коллегии "Юности" писатель-коммунист Анатолий Кузнецов приступил к сбору материалов для романа о своей партии и ее основоположнике, коему в следующем году исполнялось сто лет. Для разысканий потребовалась командировка в столицу Соединенного королевства - город Лондон. Здесь Кузнецов попросил политического убежища. В СССР у него остались мать, девятилетний сын и жена. Попытка наладить связь с женой и сыном рухнула: за каждым письмом невозвращенца следовал вызов соломенной вдовы в КГБ. Брошенная женщина решила не рисковать - отказалась за себя и сына от переписки. Матери Кузнецов регулярно слал открытки - она отвечала. С невесткой и внуком Мария Федоровна Кузнецова общаться прекратила. Умерла она в 1992 году, пережив сына на тринадцать лет. Незадолго до кончины бабушки ее отыскал внук - сын писателя журналист Алексей Кузнецов. Отыскал и уговорил отдать большую пачку открыток с английскими пейзажами, архитектурными ансамблями Лондона и других британских городов, жанровыми сценками, портретами членов королевской семьи, видами Канарских островов. На оборотах были короткие записки отца. Они и легли в основу книги - "Между Гринвичем и Куреневкой. Письма Анатолия Кузнецова матери из эмиграции в Киев" (М., "Захаров").

Здравствуй, мама!

Сегодня случайно, крутя приемник, поймал Киев и послушал. Многое вспомнилось и так ярко представилось. На что, на что, а на однообразие судьбы жаловаться не приходится, и чего только не увидел, и где только не носило, вернее, сам пхался. Забавно…

Целую! Толя.

Выделенные шрифтом письма отца перемежаются размышлениями сына. Дат нет, хотя определить их по штемпелям легче легкого. Но Кузнецов-сын отказывается от хронологии и, кажется, оставляет иные письма за пределами книги. Он строит роман об отце - о его жизни на чужбине: дом и домашний быт (кухня, сад, коты), Лондон и его достопримечательности, английский обиход, традиции, погода, королевская семья, поездки - одним словом, "занимательная география". Вослед английской - канарская.

Здравствуй, мама!

Остров Тенерифе обжит только по берегам, а середина его дикая, горно-пустынная и раскаленная <…> Смотрю вокруг иногда и думаю: ой, мамочки, как же далеко от… Куреневки до Канарских островов, и как разнообразен этот дивный мир!..

И ни слова о политике, литературе, эмигрантской среде. Опасения (основательные), что советская охранка прикроет переписку? (Может, потому и слал Кузнецов открытки - дескать, таить нечего, "быт" и только.) Уверенность, что матери нужно знать о жизни сына, а не о мытарствах "беглого писателя"? Стремление уберечь мать от лишних тревог? Или "цензура" сына-составителя, крайне скупо затрагивающего "политические" мотивы? Не угадаешь. Ясно одно: письма в Куреневку не дают (и не должны давать!) полной картины закордонного бытия Кузнецова-отца.

В самом конце книги Кузнецов-сын пишет: "Меня иногда спрашивают: был ли он счастлив в годы эмиграции? Да откуда же мне знать! А как только пытаешься анализировать, вычислять - получается какая-то чепуха. В самом деле: человек познал свободу, любовь, построил дом, путешествовал, наслаждался миром, покоем и любимой работой. А дальше - только три даты.

В мае 1979 года у него родилась дочь.

В июне 1979 года он умер.

В августе 1979 года ему бы исполнилось 50 лет.

Вот такое счастье русского писателя".

Здесь многое недоговорено. Оставшись в Англии, Кузнецов публично заявил о том, что был осведомителем КГБ. (Без чего, скорее всего, просто не попал бы в Лондон.) Признанию сопутствовали крайне резкие высказывания об СССР - в частности, об оппозиционной интеллигенции. Кузнецову ответили (и достаточно жестко) Артур Миллер и Андрей Амальрик. Последний, в частности, писал о том, что кроме внешней свободы есть свобода внутренняя и ответственность человека за свои поступки. Для советской либеральной интеллигенции "сюжет" Кузнецова стал шоком. Его осуждали все. Глубже других драму перебежчика, попавшего в дьявольскую ловушку, понял Василий Аксенов - в "Ожоге", наверно, лучшей книге о "поздних шестидесятых - ранних семидесятых", важное место занимает история скульптора Серебро, точно соответствующая кузнецовской. На Западе Кузнецов напечатал полный (без цензурных вымарок) текст "Бабьего Яра" - на новую прозу сил не хватило. Ее заменила "исповедальная публицистика" на радио "Свобода" и открытки в Куреневку.

Каково было Кузнецову в Лондоне (во всяком случае - в первые годы), можно понять по его надрывным (разом покаянным и агрессивным) письмам Сергею Крикорьяну, потомственному эмигранту, человеку, любящему Россию и свободному от просоветских иллюзий, что решил поддержать лично неизвестного ему писателя. Переписка их опубликована "Звездой" (2000, N 7); в сопроводительной заметке Якова Гордина "вещи названы своими именами".

Странно думать, что Алексей Кузнецов не знает "правды" об отце. Или хочет ее скрыть. (Ведь не исчезнут же после его книги "Ожог", публикация "Звезды" и тексты заявлений Кузнецова-отца.) Уверен, что автор (именно так!) книги "Между Гринвичем и Куреневкой" знает больше нашего. Кроме того, он знает главное: не сыну судить отца. Если Алексей Кузнецов кого-то и судит, то себя: почему бабушка не боялась с отцом переписываться, а он (пацан!) поддался уговорам матери? Не о политике пишет Кузнецов-младший, не о "правах человека", не об изощренном коварстве советской нечисти. Он пишет о сыновней любви, об утолении многолетней тоски и боли, о преодолении судьбы - духовном соединении с отцом. Иногда кажется, что Алексей Кузнецов строит книгу в расчете на одного читателя - отца. А мы лишь невольные свидетели "мистического" разговора. Потому Алексей Кузнецов и обходит "колючие" сюжеты, потому он не столько комментирует отцовские письма, сколько "проговаривает" свои ассоциации: вспоминает детство, сопоставляет увиденный отцом Лондон с нынешней "вестернизированной" Москвой, рассказывает о своей жизни и семье (жене, дочери, теще, которых Кузнецов-старший никогда не видел). И все это непостижимым образом просветляет злосчастный облик отца. Он не зря писал из Гринвича в Куреневку: мать сохранила письма - сын сделал их книгой. Грустной, пронзительной, человечной.