23/04/02

Хаос и голос

Евгений Попов удивительно похож на Евгения Попова

В последний раз Евгения Попова бранили несколько эпох назад - в ходе истерически тупого погрома альманаха "Метрополь". То был закономерный до абсурда (абсурдный до закономерности) финал многолетних литературных мытарств писателя "из города К., стоящего на великой сибирской реке Е., впадающей в Ледовитый океан": сетуя на упрямство "славного парня", совращенного модернюгами и справедливо опасаясь прослыть полной дурехой, советская литературочка отказалась числить Попова "своим". Сей казус весьма способствовал укреплению позиций писателя в новейшие времена. Ныне ругать Попова невозможно. И не потому, что "ветеран борьбы за свободу слова" (хотя, конечно, ветеран). И не потому, что с вошедшим в силу либеральным истеблишментом отлично ладит (хотя ладит). И еще многажды "не потому, что" - а так, по определению. Ну как не любить Евгения Попова, если он Евгений Попов!

От первых рассказов до опубликованного ныне сочинения "Мастер Хаос. Открытая мультиагентная литературная система с послесловием ученого человека" ("Октябрь" N 4) прозаик занимался одним - сталкивал лоб в лоб два "хаоса". Один хаос (злобный) прикидывался "порядком" и навязывал свои "правила" всем и вся; воплощался он в клише газетных статеек, начальственном рыке и прочей идеологической шелухе. Другой же (наша бесшабашная и безбашенная житуха) почитался добрым, домашним и спасительным. В основном потому, что не претендовал на статус "космоса", а поминутно то растерянно, то с гонором заявлял о собственной "хаотичности". Связь меж привычно милым бардаком и звероватой советчиной писатель не то чтобы игнорировал (поди-ка, в здравом уме находясь, не приметь эдакого "слона"!), но... Но и задерживаться на этой каверзе не считал должным. Главное - свобода! Чтобы не лезли со своими указами и постановлениями, рецептами и декретами, нормативами и уставами. А там разберемся - мы, может, и "удаки" (любимое словцо Попова), но никак не дураки. Если худо-бедно берег нас родимый бардак от коммунистической шоблы, то и от иного-прочего сбережет. И запируем на просторе!

Вот Попов и пирует. Играет. Фонтанирует. Переходит улицу в тех местах, где раньше ее пересекать категорически запрещалось, а ныне вовсю сияет зеленый свет. Он по-прежнему сталкивает живые, хрипловато трогательные, недоуменно затейливые байки без начала и конца с выписками из старых (и новых) газет. По-прежнему радостно фиксирует всевозможные нелепости. По-прежнему ни во что не ставит всякие там "сюжеты" с "композициями" и уповает на обаяние слога. На голос, слушая который пленяешься чудной статью рассказчика. А вот еще история. Про козлов. И баранов. И коммунистов. И художников. И "город К., стоящий на великой сибирской реке Е., впадающей в Ледовитый океан".

Таких историй в новой работе Попова восемнадцать. И каждая из трех частей: фрагмент "как бы сквозного" повествования о господине Безобразове (то ли alter ego автора, то ли синтетический персонаж, олицетворяющий весь постсоветский социум) + собственно байка из жизни автора + цитатный коллаж. В этом хаосе есть своя система: поначалу он приятно взбадривает, ближе к концу томит внутренней однородностью. Нет, "штучные фразы", смешные репризы и характерные портреты распределены по тексту равномерно. И не меньше их в "хаотическом" опусе, чем в прежней прозе Попова. Только ведь и там зачин веселил больше, чем финал. Да, приятно услышать знакомый голос, теплые интонации, излюбленные словечки. Приятно, когда к тебе обращаются по-людски - без "моралей", жлобского нытья и наглого самолюбования. Не разговор, а райское наслаждение. Вот и приедается, как "Баунти". Ни раздражения, ни досады - просто вдруг понимаешь, что все сказанное ты уже слышал. Не раз. И даже дослушать готов. (Приятность есть приятность.) Но совсем не обязательно, чтобы прямо сейчас. И какие могут быть обиды у "своего в доску" автора на притормозившего (закемарившего) читателя? Куда спешить в такую жару? Ведь если неожиданно все (а в Хаосе только так), то откуда взяться реальной неожиданности - смелости художника? Той смелости, что отличает "искусство слова" от самого лучшего в мире кухонного перетрепа. Эта смелость строила (строить не ломать!) лучшие книги Попова, когда он вспоминал, что помимо мутно-уютного хаоса существуют история страны ("Душа патриота...") и судьба литературы ("Подлинная история "Зеленых музыкантов").

Присловье "Не учи ученого" совершенно неопровержимо. Писатель свободен. Но и читатель тоже не галерник. Он волен, глянув окрест, заметить: мастеров хаоса и без Попова предостаточно. Впрочем, как сказано в старом анекдоте, Евгения Анатольевича мы любим не только за это.

07/05/02

Заметка для полосы "На рынке"

Издательство "Ад Маргинем" запустило новый продукт

Роман "Лед", как и все поздние творения Владимира Сорокина, выпущен в свет издательством "Ад Маргинем". С 1998 года (двухтомник "классического" Сорокина) фирма эта занимается раздуванием аудитории сочинителя, некогда почитавшегося элитарным. Теперь на сорокинской орбите кружатся две группы: а) утомленные культурой интеллектуалы, изобретающие смысл, контекст и почтенную родословную опусов Сорокина, сноровисто утверждающие высший статус этого автора (а заодно и собственный); б) не обремененные какой-либо культурой инфантилы, "тащащиеся" не столько от очередных картинок мочеиспускания-дефекации-членовредительства, сколько от фамилии культового автора.

Читая Сорокина, "умник" формально отрекается от своей "элитарности" (в "цивилизованном мире" дебиловатость давно почитается высшим интеллектуальным шиком), а образованец ощущает себя "продвинутым". Насколько свободны от комплекса неполноценности представители второй группы, судить не берусь, но похоже, что "наколку" они чуют. Имея на то основания. Ибо, играясь в "эгалитарность", "элитарии" наши на деле презирают "быдло", способное только тупо гыгакать над страницами "последнего классика".

Презрение это лишь укрепляет подобострастную зависимость "элиты" от "масс", то есть стремление угадать вкус толпы, малость его подправить, вписать в свой контекст и сохранить позицию поставщика ходкого корма. Свежий пример - левоинтеллектуальные игры вокруг графоманско-фашизоидного романа Александра Проханова "Господин Гексоген" (издан и раскручен тем же "Ад Маргинем"). Здесь, впрочем, наряду с желанием удержать покупателя, просматривается и старая, как мир, стратегия "дружбы против" - для борьбы со свободой, духовной ответственностью, культурой, подлинным искусством, то есть всем тем, что глубоко ненавистно нашим "элитариям", хороши не только любые средства, но и любые союзники. В политике, как известно, не бывает "вечных" комплотов - постоянен только "интерес" игрока. Как идеологи коммуно-нацизма уверены, что, использовав "интеллектуалов" для захвата "молодой аудитории", сумеют в час Х привести их "к общему знаменателю", так и "адмаргинцы" (в широком смысле) убеждены, что объегорят заклятых друзей из газеты "Завтра" и, получив кучу денег за "гексогенное" чтиво, будут править бал (держать рынок) до скончания времен. Любой исход этого "противоборства союзников" не сулит России и русской культуре ничего хорошего. Но фигуранты увлекательного процесса, во-первых, очень любят играть, а во-вторых, свято верят в свою победу.

Это счастливое самоупоение и породило "Лед" - роман о романе "Лед" и издательстве "Ад Маргинем", роман о том, как космическо-мистический "лед" для избранников превратился в доступный и безопасный "LED" (у Сорокина над зажатым латинскими литерами "E" гордо светят две точки) для быдла.

В романе четыре части. Первая (около 150 страниц) - триллер. Группа голубоглазых блондинов отлавливает персонажей той же стати и, связав, колотит их по грудям ледяными молотами. Большинство откидывает копыта, но трое избранных откликаются на призыв "говори сердцем" - "пробуждаются к новой жизни". Испытав "родовые муки", экстаз от соприкосновения грудь в грудь с недавними палачами, недельное одурение и слезный катарсис, персонажи окончательно "рождаются заново". Здесь есть фирменный сорокинский физиологизм, типовые "приметы современности" (избранниками оказываются лоховатый студент, проститутка и новорусский бизнесмен, что позволяет "отыграть" ряд сюжетных, предметных, портретных и т. п. штампов, к коим масскульт целенаправленно сводит нашу жизнь) и "мистическая" загадка ("лед" - это нечто).

Разгадка в части второй (около 120 страниц). Теперь, когда инициацию прошли как герои, так и читатели (врубившиеся в "крутняк" разборок, пыток, похабели и кайфа), нужна "умственная" возгонка. Следует пародийная исповедь одной из "посвященных". Привычным сорокинским манером дискредитируется "серьезное" отношение к истории ХХ века: голодный колхоз, оккупация, отправка молодежи в Германию, концлагерь. Наконец рассказчицу "проверяют на вшивость", она обретает новое бытие, знаковое имя ("Храм") и сокровенное знание, сводящееся к типовой (ах, конечно же, пародийной!) оккультной пошлости: Земля и ее обитатели - погрешность в божественной игре Света, к коему должны вернуться 23 000 избранников; тунгусский метеорит - носитель вожделенного "льда". Избранникам должно найти "братьев и сестер", вырвать их из косного мира "мясных машин". Этим и занимается рассказчица с "братьями", разумеется (Сорокин же!), начальничками из сталинской охранки. Так запускается любимый "антилиберальный", "большестильный", "тоталитарный" дискурс (лагеря, доносы, допросы, пытки, интриги в высших сферах), а "лед" оказывается очередным аналогом "святого Грааля" ("голубого сала"). "Мясных машин" не жалко - люди всегда (смотри первую часть) были уродливы, глупы, похотливы, жестоки и пусты. Такими и пребудут. Кроме 23 000 чистых.

Но "избранничество" это тоже "литература". С глупым пафосом. Как ни красивы героические блондинистые фашистско-советские мифы, мир идет своим путем. Третья часть (около 20 страниц; мал золотник, да дорог) - "Инструкция по эксплуатации оздоровительного комплекса "LED" и отзывы первых пользователей. Блаженство теперь доступно любому уроду. Сквозь симуляцию покаяния и оргазм слияния со Светом проходят носители разных "культурных масок" и, испытав одно и то же (все хотят "полного кайфа"), выдают запрограммированные реакции (в обыденности человек равен своей социальной функции): киношник про искусство талдычит, пенсионер - про здоровье, люмпен - про жидомасонов, ученый - про науку, священник - про конец света, а WEB-дизайнер - про "реальную культовую штуку". Товар есть товар - все схрумкают. А слова - обычная туфта. LED (наркотик), и несть ему конца.

Но и "миру чистогана" не будет полной лафы. Четвертая часть короче (дороже) третьей - всего четыре страницы. Здесь лед - обычная игрушка обычного мальчика. Может, на миг чуть более занятная, чем привычные динозавры и супермены. Нет мальчику дела до мистических свойств льда, его страшной истории и высокой потребительской стоимости. Он ведь "мясная машина": пукает, писает, ест, включает телевизор, жалеет лед, которому холодно. Вот лед и тает. Как вся так называемая "культура". А солнечный свет, блестящий в последней фразе на "мокрой поверхности льда", можно, при желании, рассматривать как знак снизошедшей-таки на человечество благодати. Вольно обманываться. Мальчик-то из плоти состоит. Следовательно, вырастет. И будет всю жизнь бегать не за той, так за другой ледышкой. Например, за элитарно-эгалитарным продуктом издательства "Ад Маргинем". Такого заботливого, что и к самой "высшей мудрости" иных клиентов допустить готово. Мол, не только вы придурки, но и мы (со всеми нашими "реально культовыми штуками") из того же теста.

Напоследок важная оговорка. После рецензии на "Голубое сало" (май 1999) владелец "Ад Маргинем" Александр Иванов вычитал мне мораль: "Вот ты предъявляешь Сорокину этические претензии, а у него две чудесных дочери и готовит он великолепно". Бог свидетель: не писал я (ни тогда, ни сейчас), что у Сорокина пятеро сыновей. И что он плохо вышивает гладью, тоже не писал. И о прозе его не писал. Никогда. Ибо в ту пору, когда Сорокин был писателем (мне чуждым, но подлинным), я считал, что о нем ярче и точнее скажут те, кому он интересен. А когда Сорокин стал привилегированным служащим комбината "Ад Маргинем", вопросы об "этике, эстетике и прочей чепухе" (по Маяковскому, "просто женской прислуге" капитализма), отпали сами собой. Остался служебный долг: запустили "продукт" - отражай. Вот я и пашу за коллег из отдела бизнеса.

13/05/02

Как ни в чем не бывало

В "Дружбе народов" (N 4) некоторый интерес представляет повесть Юргиса Кунчинаса "Передвижные Rontgen'овские установки. История болезни и любви" (перевод с литовского Георгия Ефремова). Во всяком случае в Литве это сочинение пользуется изрядной популярностью. "Все-таки мир поразительно изменяется даже на протяжении нашей короткой жизни. Когда исполняется пятьдесят, к своему удивлению, можешь сказать: о, четверть века назад я и помыслить не мог, что любой сопляк обзаведется автомобилем, станет звонить девке из дансинга по мобильному телефону, а мученики наук начнут лепетать об Интернете. Что русский повалится на колени, как Голем. Что политруки превратятся в политиков, а кагэбэшники - в информационных магнатов. О, четверть века назад (даже раньше!), знаете, говорю сам себе, уважаемый, был и я боек, восприимчив, чувствителен, полон каких-то необъяснимых сил. Я тогда был боек и любознателен, я успевал, проходя по улице, различить не только воробьиную стайку, но и девичьи ножки, потерянный кем-то рубль, бородатого живописца Мечислава на хлипком велосипеде, краешек неба над крышами и в это же время ответить на сотню важных вопросов обнявшей меня блондинке". Вот про это самое "четверть века назад (даже раньше!)" и пишет Кунчинас. Аккуратно пишет, старательно. С ароматом времени и тоской по ушедшей молодости. С подобающей иронией. С некоторым даже драйвом. Есть даже стишата, сочиненные героем-рассказчиком в те золотые годы. Не видать конца тропе,/ Что становится короче./ А в двенадцатом купе/ Кто-то снова выпить хочет. По-моему очень даже недурно. Да, болезнь, столь много значившая в судьбе рассказчика, - туберкулез. О чем, впрочем, можно догадаться по названию повести.