Вам кажется, что после этого в пору в отставку подавать? А у гг. Доктороу и Шайтанова другое мнение. Они, по бессмертной формуле Жванецкого, будут работать еще лучше. Продвигая букероносные книги как товар. Учитывая наказы г-на Маркоткина. А также генерального директора "ЭКСМО-ПРЕСС" Олега Новикова, сообщившего, что вообще-то толку от Букера, как от козла молока, но награждение Людмилы Улицкой ее тиражи подняло. Месседж прост: премируйте чтиво - будут и белка и свисток.

На той же конференции звучали и совсем другие речи. С восхищением слушал зал рассказы генерального директора питерского "Дома книги" Галины Самохваловой и директора столичного магазина "Москва" Марины Каменевой об адской, но осмысленной работе книгопродавцев. (Оба докладчика подчеркивали: нам худо, а каково провинциалам!) Говорили о пагубе налоговых новаций. Трезво размышлял о соотношении коммерческой и серьезной продукции Алексей Костанян, главный редактор "Вагриуса", издательства, взявшегося за выпуск достойной литературы раньше всех и подвигнувшего в итоге на это дело своих конкурентов.

Только безумец станет утверждать, что книга "не товар" - можно, однако, при этом помнить, что к "товарности" книга не сводится, что Россия кое-чем отличается от Англии, что существует сложнейший социально-экономический и культурный контекст посткоммунистического пространства, что люди - это люди, а не абстрактные потребители. И что премии существуют для литературы, а не для чего-нибудь еще.

Букер очень много значил для словесности последнего десятилетия, а имя пересадившего премию на русскую почву сэра Майкла Кейна дорого всем, для кого русская литература не звук пустой. Наша газета непременно своевременно проинформирует читателей о всех перипетиях нового букеровского марафона. Для того, чтобы оценить компетентность судейских решений, на фуршеты ходить не обязательно - нужно просто книги читать. Если же премия станет "поттеризованной" ("поттерянной", "поттертой"), из "Букера - Открытой России" превратится в "Доктороу-Поттера", увенчает Маринину-Доценко-Головачева-Дашкову-Юденич-Лукьяненко, то извините. В России примерно 380 литературных наград (больше, чем в США, но меньше, чем во Франции) - и сегодня не на всякий чих отвечаем "Будьте здоровы".

18/03/02

Если не сравнивать с небывалым

Начну с интимного. В "Знамени" (N 3) напечатана очень симпатичная статья Анны Кузнецовой "Роман с цейтнотом". Наряду с профессиональными навыками критик демонстрирует большую любовь к новейшей словесности (что ныне редкость). В частности, к романам, публикуемым в "толстых журналах". Эти самые романы ("Американский аджабсандал" Агаси Айвазяна, "Большое путешествие Малышки" Елены Поповой, "Любовь к отеческим гробам" Александра Мелихова) Кузнецова защищает от коллег по цеху - Дмитрия Бавильского, Андрея Василевского, Михаила Золотоносова и скромного автора этих строк. "Когда критик не имеет времени прочитать сложно устроенный текст - а хорошая современная проза глубока и многослойна - он испытывает сложное же раздражение, которое, в свою очередь, не имеет времени истолковать себе. Тогда ворчливый пересказ того поверхностного содержания, которое выхватывается при быстрочтении и без глубинных слоев выглядит глуповато, становится оценкой содержания анализируемого текста". В общем критикам некогда романы читать (на рассказ их еще хватает). Начинается же статья с порицания всякого рода "экспертов" (явно тождественных будущим антигероям Кузнецовой), которые рассуждают о кризисе "толстых журналов". Прекрасно, что Кузнецова любит журналы, романы и медленное чтение. Меня за это лет десять корят, и ничего, живу. Но добрые чувства игры не делают, а подозрительность здравому спору мешает. Зачислять в гонители "толстяков" Василевского (главного редактора "Нового мира") - это круто. Если же по сути, то за себя не поручусь, а про остальных знаю: и литературу любят не меньше Кузнецовой, и читают не менее внимательно, чем наша строгая наставница. Как пишут - вопрос другой (не сводимый к чьим-либо оговоркам). Вот проанализировала Кузнецова три вышеназванных романа - с чувством, с толком, с расстановкой. Правильно все написала. Только не стали после этого (для меня!) эти романы интереснее. Ибо те смыслы, о которых ведет речь критик, мне были и раньше видны. Я не о том, кто из нас "прав" (кстати, в иных газетах и сетевых изданиях Мелихова, к примеру, густо хвалили) - я о том, что не надо путать "свой взгляд" с истиной, а форму подачи материала (да, газета не журнал) - с авторской позицией. Уверен, что не только я, но и Бавильский, Василевский, Золотоносов (прямо лебедь, рак и щука) и любой мало-мальски грамотный обозреватель достаточно думают перед тем, как решить: заслуживает текст рецензии, упоминания (более или менее подробного) в обзоре или умолчания.

Вот о занявшем два "знаменских" номера романе Дмитрия Рагозина "Дочь гипнотизера" (наверняка его кто-то почитает сложно устроенным, многослойным и глубоким текстом) я предпочел бы промолчать. Именно потому, что дочитал это "постмодернистское" повествование со взаимоперетеканиями "текста" и "жизни", снами, убийствами, эротикой, комплексами, тайнами и культурной цитатной игрой. Автор умеет очень много. Если его проза импонирует журналу (Рагозин здесь дебютировал в 2000 году сильной антивоенной повестью-притчей), то, наверно, будут у нее не худшие читатели. Я не из их числа. Но при чем тут жанр (роман) и место публикации (журнал)?

К примеру, мне видится откровенным вторсырьем анекдотики модного художника Гриши Брускина ("Настоящее продолжение", N 2; здесь же апология брускинской книги, писаная не менее модным Дмитрием Александровичем Приговым). Что не мешает ценить "знаменские" удачи: публикации ранних стихов Давида Самойлова, статью Натальи Ивановой "Почему Россия выбрала Путина: Александра Маринина в контексте современной не только литературной ситуации" (N 2), очаровательные "сказы" молодых пензенских соавторов Романа Волкова и Сергея Чугунова, стихи Михаила Айзенберга, "рассказики" Ольги Сульчинской, светлые воспоминания Марины Москвиной о безвременно скончавшемся замечательном писателе Дауре Зантария, вторую часть мемуарной книги Евгении Кацевой "Мой личный военный трофей" (встречи с Фришем, Вайсом, Грассом, кафкианская история о том, как в СССР переводили и запрещали Кафку), речи лауреатов "Знамени" и вышеупомянутую статью Анны Кузнецовой (N 3). Правда, с романом не задалось.

Зато этот жанр отменно представлен в "Новом мире" (N 3). И, пользуясь укоризненным оборотом Кузнецовой, я "недочитал, но скажу": "Диверсант" Анатолия Азольского - отменная вещь. С драйвом, сюжетной тягой, роскошными деталями, достоверной психологией героев, жестким, но умным юмором. С нетерпением жду окончания в N 4 - потому что не знаю, как разовьет Азольский историю мальца, чудом во время Отечественной войны попавшего в диверсионную группу, а что писатель этот может удивить - знаю точно. Потому что Азольского не первый раз читаю. Как и Мелихова, из-за отклика на незавершенную публикацию которого мне закатила выговор Анна Кузнецова. Ну, дочитал я теперь "Любовь к отеческим гробам" - и что изменилось?

О "женской" природе первого весеннего месяца напоминают публикации "повести в диалогах" "Восьмая Марта" Анны Матвеевой (финалистка премии Белкина; ее екатеринбургскую книгу "Па-де-труа" в этом же номере прочувственно рецензирует Ольга Славникова) и рассказа народной любимицы Людмилы Улицкой "Цю-юрихь" (впрочем, эта поделка уже тиснута в одноименной книге "ЭКСМО-Пресс"). Обе истории о том, как русская женщина ищет счастья на чужбине: героиня Улицкой завоевывает Швейцарию и становится холодной "буржуазкой", а героиня Матвеевой тоскует в Японии по замызганному отечеству и женатому "свинье"-любовнику. Товарищ Сталин в таких случаях говаривал: "Обе хуже". Интересен Юрий Каграманов ("Какое евразийство нам нужно"). Зануден Алексей Машевский, вспоминающий Лидию Гинзбург. Приятно читать "Одиссея многообразного" Любови Сумм (про того самого, царя Итаки, сына Лаэрта). Но гром меня разрази, не могу понять, зачем печатать школярские работы юных театроведок. Все мы любим "племя младое, незнакомое", поддерживать начинающих - дело благое, но "Новый мир" все-таки не для этого издается.

"Неприкосновенный запас" (N 6/20) по-прежнему пашет свою "либеральную" пашню. Темы номера: "90-е: Конкуренция описательных моделей", "90-е: Рынок и институции", "90-е: История как ресурс". Наследие представляет статья американского философа Рональда Дворкина "На что мы имеем право?" (оказывается, не на свободу, а на равенство перед лицом государства, на "одинаковую заботу и уважение с его стороны"). Алексей Кара-Мурза дает интервью о "втором дыхании российского либерализма". На месте постоянные рубрики Андрея Зорина и Алексея Левинсона. Модест Колеров с пафосом рассуждает "О пафосе" (вернее его отсутствии в нашем сознании). Бодро глядит в будущее Игорь Федюкин ("Говоря о 90-х: Общественные науки и демократия"): "В самом деле, за минувшее десятилетие, впервые оставшись без всякого присмотра сверху, мы ухитрились не учинить гражданской войны, не превратиться в Туркмению, даже что-то отстраиваем, Петру Первому памятник в Москве поставили (это, надо полагать, очень тонкий юмор. - А. Н.) и поговариваем, что пора бы от воровства уняться… По-моему, замечательно. Особенно, если не сравнивать с каким-то идеальным, несуществующим обществом, где нет коррупции, инфляции, преступности и нестабильности - потому что такого общества не существует. Живем как умеем; научимся жить лучше - хорошо, а нет - так и пенять не на кого". Что есть, то есть.

19/03/02

Похвала трамваю N 16

Лейпцигская ярмарка живет для читателя

В работе Лейпцигской книжной ярмарки участвовали около 2000 издательских и торговых фирм из 27 стран. Однако к существу дела эти красивые цифры имеют косвенное отношение. Потому что главный герой четырехдневных (с 21 по 24 марта) лейпцигских торжеств это не издатель или книгопродавец. И даже не писатель, хотя многочисленные сочинители из разных стран сочли должным в Лейпциг прибыть. В Германии понимают тривиальную истину: исчезновение читателя приведет к гибели всей книжной индустрии, а потому внимание к "человеку читающему" не менее важно, чем контакты и контракты. Серьезные сделки заключают во Франкфурте (где доступ публики к книжным экспозициям ограничен), а также в Париже и Лондоне (где выставок нет вовсе) - в Лейпциге гуляют. То есть, как написано на рекламных плакатах, читают, смакуют, встречаются с писателями.

Новый огромный ярмарочный комплекс расположен за городской чертой. (Старожилы тоскуют по тем временам, когда ярмарка шумела в историческом центре.) Добираться туда надо на трамвае. Накануне открытия я проторчал на остановке минут пятнадцать и потому на следующий день, увидев, как отходит искомый N 16, злобно чертыхнулся. И зря. Потому что трехвагонные трамваи шли один за одним. И так все четыре ярмарочных дня. Это, впрочем, не спасало от давки - трамваи были набиты битком. Прежде всего - школьниками и студентами, отпущенными с занятий. И хотя я помнил о немецкой дисциплине, не верилось, что разношерстная толпа двинулась в "страну книг" исключительно по приказу. Тем более, что рядом с тинэйджерами ехали взрослые и пожилые люди. Не только жители Лейпцига: садясь на остановке близ железнодорожного вокзала, я видел, сколько народу двигалось от него к трамваю. Немецкие коллеги подтверждали: люди в Лейпциг едут, именно на книжную ярмарку.

Зачем? Ведь в Германии нет проблемы книгораспространения. В маленькой книжно-журнально-газетной забегаловке вокзала Дрезден-Нойштадт был примерно тот же ассортимент (во всяком случае - по части новейшей беллетристики), что и в главном магазине "ярмарочного" Лейпцига. На стенде бестселлеров соседствовали "Гарри Поттер и огненный кубок" (вкупе с тремя предшествующими томами школьно-волшебной эпопеи) и книга Гюнтера Грасса о судьбе Германии в XX веке - Im Krebsgang (дословно - "Ходом рака", по смыслу - "Двигаясь назад"). В борьбе за титул "любимой книги" года (было опрошено примерно 15 000 читателей) четвертый роман Джоан Роулинг все-таки обошел новейшую работу нобелевского лауреата. На третьем месте - роман Умберто Эко "Баудолино". На шестом - неистребимый "Властелин колец". Остальные позиции в десятке занимают немецкие авторы, по свидетельствам германских коллег, отнюдь не "попсовые". Американское чтиво (на магазинных полках и ярмарочных стендах представленное в немалом количестве) лавров не снискало.

Есть над чем задуматься. Бог с ним, с Гарри Поттером, который в любой Африке Гарри Поттер. Успеху Грасса, конечно, помогло недавнее нобелиатство. Допускаю даже, что в читательском выборе сказались "экстралитературные" национальные амбиции. Но все равно завидки берут: "свою" и серьезную книгу в Германии уважают. Порукой тому давка на ярмарочном выступлении Грасса. Или лежащие на видных местах (как на ярмарке, так и в магазинах) штабеля новых сочинений "гэдээровских" классиков Германа Канта и Кристы Вольф. (Кстати, увесистая биография этой писательницы тоже не в темный угол задвинута.) Да и сам настрой ярмарочной публики свидетельствует о том же. Не "низкие цены", столь притягательные для гостей Московской международной книжной ярмарки и "Книг России", заставляют немцев тесниться в трамвае N 16. И даже не стремление найти "новинку" (вообще-то и в Москве довольно абсурдное). Здесь не столько покупают, сколько глазеют. Радуются, что книг в Германии много. И вокруг - тоже.