Просветительская стратегия Лейпцига подразумевает идеологический обертон - особое внимание к Центральной и Восточной Европе. Есть здесь легкий антиамериканский привкус и намек на германское доминирование, но есть и стремление к исторически обоснованному культурному единству. Отсюда - награждение лейпцигскими премиями серба Боры Чосича и чеха Людвика Кундеры. Отсюда - стремление "поднять" самых разных восточноеворопейских авторов: от изысканного венгерского интеллектуала Петера Эстерхази до нашей соотечественницы детективщицы Полины Дашковой. Злоязычники утверждают, что упорно "двигающее" романы Дашковой издательство Aufbau не только сокращает их вдвое, но и жестко редактирует. Говорят даже, что при "обратном переводе" мы рискуем получить нечто совершенно новое. Того интереснее феномен Андрея Куркова, автора, живущего в Киеве, пишущего криминальные романы по-русски, почти никому в России не известного, но "хорошо идущего" в немецких переводах. Немецкие интеллектуалы-русофилы смотрят на удачи наших мастеров "легкого жанра" с надеждой - полагают, что успех Дашковой (и несколько меньший - Александры Марининой и Бориса Акунина) поможет продвижению на германский рынок серьезной русской словесности. Благо, в Германии вновь обнаруживаются симпатии к России.

На официальном уровне эта тенденция вполне зрима. Открытие объединенной экспозиции "Москва книжная" посетили президент Лейпцигской ярмарки (к книгам отнюдь не сводимой) Вернер Дурншайт и директор книжной ярмарки Оливер Цилле; на нашем стенде побывал "простой немецкий читатель", прилетевший в Лейпциг на несколько часов вице-канцлер Германии Йошка Фишер. Конечно, это политика - объединенная экспозиция сложилась благодаря попечению правительства Москвы, на ярмарке присутствовали министр правительства Москвы Александр Музыкантский, заместитель министра культуры РФ Наталья Дементьева, специально на открытие прибыл заместитель министра печати Владимир Григорьев. Но политика в данном случае неотделима от культуры: впервые появился по-настоящему представительный (хотя и не слишком выразительно оформленный) российский стенд, свою работу смогли показать весьма разные издательства (от "ОЛМА-ПРЕСС" и "Вагриуса" до "Жирафа" и "Нового литературного обозрения"), в работе ярмарки приняли участие достойные писатели - Петр Алешковский, Андрей Битов, Дмитрий Быков, Андрей Левкин, Владимир Сорокин, Михаил Шишкин и др. Писатели выступали как на самой ярмарке, так и в "литературных" кафе, русских культурных центрах. В семинаре "Современная русская проза" участвовали наши издатели и немецкие литагенты и переводчики (в частности, высокие знатоки русской культуры Роземари Титце и Альфред Франк). "Русский вечер" в Лейпцигском Доме книги (это не магазин, а клуб) не смог вместить всех желающих. Конечно, преобладали среди гостей "русских мероприятий" наши бывшие соотечественники. Но, во-первых, и немцев было порядком. Во-вторых же, не следует забывать о том, что недавние эмигранты - граждане Германии, включенные в ее культурную, общественную, политическую жизнь. Внимание к этой (не такой уж малой!) аудитории может со временем принести дивиденды. Как и продвижение русской книги на германский рынок, навстречу немецкому читателю, что (см. выше) вовсе не нырнул с головой в море масскульта.

Немецкие коллеги не раз произносили волшебное слово "протекционизм", говорили о необходимости государственной поддержки русской книги за пределами отечества (к примеру, о дотациях при закупке авторских прав). Конечно, они имели в виду и собственные трудности (совсем не сладка ныне жизнь переводчика), но сильнее ощущалась забота о перспективах нашей словесности. Проблем у которой, как известно, хватает.

Кто-то снова скажет, что "не до жиру", что слишком мы бедны, что хватит клянчить у государства, что книга - обычный товар, а жить надо на рынке. Все правильно, но "лишенная практического смысла" (мало сделок заключается), веселая, обращенная лицом к "человеку читающему" Лейпцигская книжная ярмарка заставляет взглянуть на "чисто товарный" сюжет несколько иначе. Это, кажется, почувствовало правительство Москвы, взявшее на себя главные заботы о достойном представлении в Лейпциге русской книги.

Да, одними визитами в Лейпциг картину нашего "книжного мира" не изменишь. Но и без лейпцигского опыта здесь, кажется, обойтись нельзя. Для нормального функционирования книжного рынка и нормального бытия "простого читателя" нужно ох как много: даровитые авторы и государственная стабильность, грамотная налоговая политика и издательский вкус, инвестиции и компетентность журналистов-критиков, толковые учителя-словесники и полноценный досуг обычных граждан... И переполненный трамвай N 16. Хочется верить, что когда-нибудь он побежит и по нашим городам. Кстати, Лейпциг не столица Германии. И даже не земельный центр.

28/03/02

Лейпциг-Москва

Устойчивый вкус "и др."

Мартовские журналы никак не назовешь бедными. В "Дружбе народов" стоят внимания повесть Грачья Матевосяна "Наша бестолковая жизнь", статья Георгия Дерлугьяна "Мир на сломе эпох. Чечня и Татарстан в перспективе всемирной истории", "субъективный обзор" Ильи Кукулина "Прорастание отдельных слов в задымленных руинах" (о бытии разноязычных литератур в постсоветском пространстве), в "Звезде" - повесть Павла Мейлахса "Отступник" (впрочем, несколько раньше появившаяся в книге Мейлахса "Избранник" - М., "ОЛМА- ПРЕСС") и эссе Омри Ронена "Март" (о марте 1953 года, смерти Сталина), в "Октябре" - жутковатая повесть Афанасия Мамедова и Исаака Милькина "Самому себе", рассказ Нины Горлановой и Вячеслава Букура "Афророссиянка", подборка стихов Бахыта Кенжеева, очерк Василия Аксенова "Самарский фестиваль", материалы симпозиума "Достоевский в современном мире. 1821 - 2001" (Игорь Волгин, Игорь Золотусский, Алексей Цветков, Игорь Виноградов, Дмитрий Быков; последний рассматривает сюжет "Достоевский и психология русского литературного Интернета": "русский литературный Интернет... все больше вырождается в живую иллюстрацию к "Селу Степанчикову", "Запискам из подполья", "Скверному анекдоту", "Бесам" и в особенности к "Идиоту""). Позволю себе, однако, сосредоточиться на трех публикациях (по одной на журнал), так как, во первых, все они представляются событийными, знаковыми для культурной ситуации, чреватыми спорами и конфликтами, а во-вторых вступают в незапланированную перекличку.

"Дружба народов" (N 3) завершила публикацию романа Валерия Исхакова "Легкий привкус измены". Екатеринбургский автор, и прежде умевший строить выверенную, умную, изящную и в то же время по-настоящему сюжетную прозу ("Каникулы для меланхоликов", "Пудель Артамон", появившийся в прошлом году в той же "ДН" "Читатель Чехова"), ныне совершил мощный рывок. Распутывая прихотливый клубок многоразличных любовных историй, Исхаков анатомирует сознание сегодняшних интеллигентов, обреченных на томительно "легкое" существование в поле безответственных (вдруг становящихся роковыми) игр, трагикомических порывов, инфантильных мечтаний, неизбежных "ловушек", тотального безлюбья, приправленного как бы неожиданными, а по сути - однообразными сексуально-романтическими приключениями. "Значит, единственный способ избежать предательства, думает Алексей Михайлович, это измена. Стоит изменить женщине - чужой, не своей жене, - и сразу избавляешься от необходимости предавать ее. Ведь она - чужая жена, она на собственном опыте изведала, что такое супружеская неверность, вкусила запретной любви - и в этом смысле больше, чем любовница: она твоя сообщница, коллега, товарищ по несчастью". Легкие измены не спасают от предательств. "Случайные", мимолетные, испаряющиеся сюжеты отзываются много лет спустя мученическими муками. Расплата приходит совсем не в том обличье, какого ждешь. То, что казалось твоей и только твоей тайной, давно ведомо твоим добрым друзьям, странным образом втянутым в истлевшие истории. Нет ничего тяжелее, чем привычная легкость. Нет ничего томительнее, чем сбывшееся желание. Разве что вымоленная (затаенно от самого себя) освобождающая катастрофа. После которой и понимаешь, что утрата безнадежна, а исковеркавшая твою жизнь изменами и предательствами любовь неутолима и неистребима. Изменяя другой (другому), ты изменяешь себе и себя. Встретившись последний раз со своей возлюбленной (тенью миновавших любовей), герой оглядывается, словно "рассчитывая увидеть у себя за спиной группу смеющихся зрителей. Но не увидел никого. Только я шел ему навстречу, издали приглядываясь к своему персонажу, но он меня видеть не мог. <...> Роман кончился, остались одни слова".

Из плавающих в воздухе слов, из чужих свойств, из символических сквознячков минувшей эпохи соткался некогда заглавный персонаж романа Анатолия Наймана "Б. Б. и др.". Трудно поверить, что этот наделавший много шума текст был обнародован почти пять лет назад ("Новый мир", 1997, N 10). Еще труднее поверить, что роман обрел продолжение. Ныне оно тиснуто "Октябрем" (N 4) - странный персонаж не отпускает своего автора и в новые времена. Приключения его по-прежнему экстравагантны и замысловаты, энергия, как и раньше, бьет через край, характер и поступки, как встарь, повергают в недоумение даже привычных ко всему "и др." (включая читателей первого романа). Но лавируя по странноватым лабиринтам новой работы Наймана, обжигаясь о язвительные остроты, разгадывая сложные метафоры, с трудом схватывая стремительную и парадоксальную авторскую мысль, вдруг чувствуешь: что-то стало иначе. Куража поубавилось не только у Б. Б. (чем, кстати, автор весьма огорчен) - убавился и азарт повествователя. Весь шарм первой книги был в герое, именно герое, поэте без стихов, Вийоне среди интеллигентных "и др.". И если Б. Б. "скисает", если его бешеное движение продолжается лишь по инерции, если тот, кто прежде, вбирая чужие свойства, оставался невероятным "собой", теперь успокаивается на мутноватой норме, то, спрашивается, зачем же новый огород городить? А затем, что: "По сути дела, самое (а если и разобраться, так и единственное) неприемлемое (а если разобраться, то и отталкивающее) в нем (Б. Б. - А. Н.) было, что он выживал - когда по всему выходило, что не должен". Не должен был авантюрист духа, путешественник, выдумщик, эгоист, зэк, гений без гениальности, Вийон "тихого времени" выжить "после всего". Не в Б. Б. тут проблема. В новой эпохе, которая для Наймана хуже проклятых позднесоветских лет. Были ветерки да отвеяли. Остались "легенды и мифы", за которыми охотятся ушлые филологические юнцы. Один из которых наведывается к повествователю, дабы поднабрать материала для книжки о том, "чем вы, чуваки, жили в пятидесятые". Этот милый стервятник (кстати, мой тезка) возникает со своими перекошенными сплетнями о Б. Б. в аккурат после заключительного явления героя. Того самого, когда Б. Б. под впечатлением от журнальной публикации дневников одного из "и др." произносит сакраментальную - безмерно возвышающую его и автора над колготой "новых времен" - сентенцию: Что - Сие - Значит? А вот то и значит, что осталась одна пустота. Царство оптических обманов. Яд мнимостей и бойкие книжки про "культур-мультур". Б. Б. истаивает в эфемерной запредельности, а закончивший (?) роман автор остается один. "И без писем, и без звонков полная ясность и завершенность. А, честное слово, еще мог бы. Тому-то, тому-то, той-то. <...> Да хотя бы Андрею этому. Андрею, хану Гирею и зимнему Борею <...> И др. Всем и др. и пр., в которых рассосался Б. Б. Как сахар, как поваренная соль. Как яд. Как кровь подходящей группы".

А "Звезда" (N 3) отмечает столетие Лидии Гинзбург. Воспоминания младших друзей (Елена Кумпан, Елена Невзглядова). Письмо Корнея Чуковского с похвалами книге "О лирике". Очередная подача фрагментов из записных книжек. Неустанное восхищение: умом, верностью себе, благородством, судьбой. Все правильно. Лидия Гинзбург была серьезным мыслителем и очень большим человеком. И потому превращение ее в "памятник" - с неизбежным укором нашему "выхолощенному" времени - оставляет смутные чувства. Время, конечно, у нас то еще. Но "легкий привкус измены" вошел в состав крови русской интеллигенции ("и др.") отнюдь не в тот момент, когда стало можно получать гранты, ездить за границу, писать без оглядки на цензуру и отмечать те юбилеи, что справедливо почитаются важными, а не те, что ЦК велит. Гинзбург цитировать не буду. Сами почитайте. Либо в "Звезде", либо в наиболее полном собрании ее "нелитературоведческих" текстов, что недавно выпущено издательством "Искусство - СПб".

02/04/02

Чем бы дитя ни тешилось

Названы претенденты на "Национальный бестселлер"

На премию "Национальный бестселлер" было выдвинуто шесть десятков разнообразных сочинений, как опубликованных в 2001 году, так и рукописных. Двадцать два члена Большого жюри имели право выставить одному тексту 3 балла, а другому - 1. В результате какого-либо внимания удостоилось 22 произведения, а шесть из них составили шорт-лист. 16 баллов (пять "трешек" и "единичка") снискал роман Александра Проханова "Господин Гексоген" (спецвыпуск газет "Советская Россия" и "Завтра"). По 7 баллов получили Олег Павлов за "Карагандинские девятины" ("Октябрь", N 8; две "трешки" и "единичка") и молодая екатеринбурженка Ирина Денежкина за рукопись Song for Lovers (одна "трешка" и четыре "единички"). По 6 очков набрали парижанин Дмитрий Бортников за рукопись "Синдром Фрица" (две "трешки"), Сергей Носов за роман "Дайте мне обезьяну" (М., "ОЛМА-ПРЕСС"; две "трешки") и Ольга Славникова за "Бессмертного" ("Октябрь", N 6; "трешка" и три "единички"). Вплотную к черте шорт-листа с 4 баллами подошли Сергей Гандлевский (роман "НРЗБ", представленный в рукописи, а в этом году опубликованный "Знаменем"), Андрей Дмитриев ("Дорога обратно" - "Знамя", N 1), Дмитрий Липскеров ("Родичи" - М., "ЭКСМО") и Анна Матвеева ("Перевал Дятлова" - "Урал", N 1). В пресс-релизе ответственный секретарь Оргкомитета премии называет результаты сенсационными. Угу. Сам себя не похвалишь - ходишь как оплеванный.