Фанаты Владимира Набокова восславят "Звезду" (N 1), первую публикацию "Второго добавления к "Дару". Когда в 1938 году издательство "Петрополис" намеревалось выпустить роман отдельной книгой, Набоков предполагал не только наконец опубликовать четвертую главу, биографию Чернышевского, что стараниями эмигрантской "либеральной жандармерии" не вошла в "журнальный вариант", но и присовокупить к тексту рассказ "Круг" (ныне вполне известный) и эссе героя (Федора Годунова-Чердынцева) о научных изысканиях его отца. Оно-то и есть "Второе добавление...", оставленное писателем, когда план "Петрополиса" сорвался, много лет продремавшее в архиве, затем переведенное на английский и наконец-то - благодаря совместным усилиям Брайана Бойда и Александра Долинина - явившееся русскому читателю. Речь там идет в основном о бабочках. Что именно хотел сказать Набоков (или Годунов-Чердынцев-младший? или каковы были научные взгляды Годунова-Чердынцева-старшего), старается растолковать доктор биологических наук Сергей Синев. Редакция представляет его лицом реальным. Может быть, так оно и есть.

В номере все культурно: стихи Елены Шварц и Александра Кушнера (его "новомирская" подборка, на мой взгляд, удачнее, но Кушнер - все Кушнер), воспоминания многолетнего сотрудника, а затем - главного редактора "Звезды" Геннадия Николаева о журнале времен "застойных" и "перестроечных", эссе Андрея Битова (о Платонове - в точности как вся эссеистика Битова последних лет), Валерия Попова ("Литературный Невский") и Льва Лосева ("Упорная жизнь Джемса Клиффорда: возвращение одной мистификации" - его надо читать обязательно, а потому даже и намекать на "тему" не стану; кстати, екатеринбургским издательством "У-Фактория" выпущено объемистое "Собранное" Лосева, куда вошли все его стихи и изрядная часть прозы). С большим интересом читаются письма императрицы Елизаветы Алексеевны (супруги Александра I) к ее матери, маркграфине Баденской (в особенности - конца 1825 года, о кончине императора в Таганроге). Похоже, редакция почитает весьма важной акцией ответы двух десятков интеллектуалов на вопросы о судьбе России в XXI веке и подобных материях. К примеру: Нужно ли считать приоритетными для России в новом тысячелетии ее отношения с Европой? США? Китаем? Индией? мусульманским миром? Или: Станут ли вековые эсхатологические предчувствия человечества тормозом или гарантом существования? Каковы вопросы, таковы и ответы. И не различишь, где, к примеру, кончается Сергей Аверинцев и начинается Ирина Хакамада, чем княгиня Зинаида Шаховская отличается от Александра Гениса. А тот - от Григория Померанца.

С подлинным удовольствием читается "Груз" - фрагмент из "Записок о потайной жизни" Александра Горянина. Весело и четко повествуется о конспиративных встречах, мнимых "проколах", паролях, дальних поездках, уходе от слежки, - одним словом, о той конспиративной деятельности (получение из-за границы некоего "груза"), которой автор и два его товарища занимались в 80-е годы. "Груз" остается тайной для читателя до того самого непрекрасного дня (1989 год!), когда оперативники, переодетые шпаной, "вцепились в руки и плечи - чтобы никто из схваченных не разгрыз ампулу с ядом, которую, как считаются у них, враги зашивают в воротничок, - и дрожащими руками стали расстегивать сумки.

Не знаю, что они ожидали там увидеть, но, без сомнения, уже ощущали в тот сладостный миг, как у них на плечах вырастает по новой звездочке, а то и по две, бывают и такие повышения. Велико же было их горе, когда они увидели, что сумки набиты - книгами Священного Писания".

Дальше, после пробела - курсивом:

В общей сложности за восемь лет мы приняли никак не менее восьмидесяти тысяч, а возможно, что и более ста тысяч книг.

После нашего провала мы не угодили в лагеря солнечной Мордовии лишь потому, что советская власть только что начала свой неуклюжий разворот в сторону церкви и "леригии", а главное - сама советская система в 1989 году уже трещала и сыпалась.

Годом, а тем более двумя или тремя ранее наша деятельность, будучи раскрыта, ни в коем случае не сошла бы нам с рук.

Сегодня, когда по всей России вновь открыты тысячи церквей, когда можно купить, а при большом желании и получить даром любую религиозную литературу, люди стали быстро забывать, как обстояло дело в восьмидесятые годы, не говоря уж о более ранних временах.

Все имена иностранцев в моем повествовании изменены. Я не имею также полномочий назвать здесь благородную и щедрую христианскую организацию, наладившую тайную доставку в СССР Новых Заветов и полнообъемных Библий на тонкой рисовой бумаге и в гибких обложках.

Не прошу прощения за длинную цитату. Умели герои повести жить с честью - умеет и автор об этом с честью рассказывать. Радуя детективной динамикой, веселя забавными (теперь!) случаями, напоминая о том, что такое мужество. И внося важный мотив в нынешние прения о России и гнилом Западе, истинной вере, "единстве нашей истории", "особом пути", навязывании "чуждых ценностей"... Какова цена этим разглагольствованиям при свете истории? 80 000 святых книг.

13.02.2001

Занимательная филология

Мода на перепечатку литературоведения 1920-х годов не стихает. Дело простое. Чем ждать, пока сегодняшний филолог сподобится сочинить нечто "читабельное", платить ему гонорар, а потом дрожать за распространение, тиснем-ка книжку, читанную в советские студенческие годы и, всего вероятнее, тогда же купленную в букинистическом. Словно время на месте стоит, и с наукой ничего не происходит. Как правило, без комментариев. Вот "Захаров" издал "Старую записную книжку" Вяземского ("продукт" не столько князя Петра Андреевича, а сколько молодой Лидии Гинзбург, соорудившей колоритный монтаж в 1929 году). Питерский "Академический проект" выпустил "Литературные кружки и салоны" "младоформалистов" М. Аронсона и С. Рейсера (тоже монтаж, тоже 1929 год). В "Аграфе" явился плод совместной работы другой группы "младоформалистов" - "Словесность и коммерция" С. Грица, М. Никитина и Н. Тренина.

К счастью, "Языки русской культуры" обошлись с "Ранними работами по истории русской поэзии" Григория Александровича Гуковского более цивилизованно. Есть внятное, хоть и спорное предисловие В. М. Живова - "XVIII век в работах Г. А. Гуковского, не загубленных советским хроносом". Не загубленного в ранних трудах Гуковского много. Ощущаешь не только энергию мысли, но и радость первопроходца, вдруг открывающего в тумане выдуманного "ложнокласицизма" борьбу эстетических доктрин, пульсацию литературной истории, просто поэтическую ценность. Удивительно, но до Гуковского историки литературы вовсе не замечали Алексея Ржевского - изощренного экспериментатора, быстро сошедшего с поэтической стези, но оставившего настоящие шедевры. Впрочем, читатель наш знает другого Ржевского - "поручика", перекочевавшего из "Гусарской баллады" в похабные анекдоты. Ну а Ломоносова, Сумарокова, Державина знает в лучшем случае по именам. Если изучение поэзии XVIII века в последние годы шло достаточно интенсивно, то о приобщении публики к ее странному великолепию и речи не идет. Книга Гуковского переиздана для профессионалов (к примеру, статьи о восприятии Расина в России печатаются по-французски, без перевода), но увлечь она может не только их. Молодой Гуковский популярностью не грешил - он просто увлекательно писал.

Ну а "Аграф" выпустил "Мой временник" и "Маршрут в бессмертие" Бориса Михайловича Эйхенбаума. "Мой временник" (1929) - книга блестящая. Это журнал одного автора с подобающими повременному изданию разделами: "Словесность", "Наука", "Критика", "Смесь". На роковом изломе "формальной школы" ее отцы-основатели Эйхенбаум и Шкловский, а равно их ученики, были захвачены теми же вопросами, что в большом ходу сейчас: каково соотношение литературы с "ближайшими рядами"? как быть писателем? не пора ли кончать с "выдумками" и особым статусом "сочинителя"? (И: как можно честно халтурить? - это в подтексте, впрочем, ощутимом.) Получалось лучше, чем у нынешних. Во-первых, на этих простынях тогда еще не выспались. А во-вторых, Эйхенбаум был великим ученым, литератором "серебряновечной" закалки (вкус, кругозор, слог) и человеком с настоящим чувством юмора (большая редкость).

Строился "Мой временник" соответственно своеобразию текущего момента. "Словесность" - сжатая, приправленная иронией и лирикой автобиография. Ее мнимое разрешение - подборка стихов 1910-х годов (стихи как стихи). Разрешение подлинное - только названные, но не описанные война, революция, "Опояз". Последняя фраза - "Настало время тратить силы".

Силы тратятся в разделах "Наука" (теория литературного быта) и "Критика", где классиков (Гоголь, Тургенев, Некрасов, Лесков, Толстой, Горький) судят по нормам современности. Выясняется, как они с "литературным бытом" справлялись, с чем совмещали писательство, как соответствовали теоретической модели. Отличник - Толстой. Двоечник - Тургенев. Этот либерал, ухитрившийся связать романтизм с декадентством и не выпасть из "реализма", этот постепеновец, подменивший "кризисы" плавным развитием и всю жизнь бывший популярным писателем, этот "артист", ненавидимый Достоевским и презираемый Толстым, этот сочинитель без "второй профессии", этот клятый Тургенев был для формалистов как кость в горле. И для "ранних", мысливших словесность замкнутой системой, что изменяется "взрывами" (ломкой традиции). И для поздних, укрывшихся под сенью "литературного быта". Статья Эйхенбаума "Артистизм Тургенева" - роскошный пример "литературной злости", проницательной, осознанной и беспощадной. Убеждающей тех, кто уже убежден. Веселящей и тех, кто думает иначе.

Так почти везде. Язвительность нарастает в "Смеси", а в венчающих ее коротеньких "Заметках и размышлениях" слепит глаза. Выговорился человек. Чувствовал: скоро так писать не дадут. И не дали.

Больше Эйхенбаум не стремился соответствовать звереющему времени. В его поздних, как бы "скучных" трудах всегда есть сильная мысль. Упрятанная достаточно глубоко. Он сохранил личностный масштаб. А вопрос "как быть писателем?" сошел с повестки дня. Роман "Маршрут в бессмертие. Жизнь и подвиги чухломского дворянина и международного лексикографа Николая Петровича Макарова" (1933) - тому подтверждение. Хорошая книга? - Неплохая. Местами - остроумная, местами - небрежная, местами - припахивающая своим временем. Ни в какое сравнение с прозой Тынянова (писателя от Бога) не идет. Но уж получше, чем повести Шкловского о мастерах старинных, художнике Федотове и Марко Поло. Тем, кто любит Эйхенбаума, читать будет приятно. Но вообще-то не худо бы переиздать его книги о Толстом.

Кроме "дальнего ретро", есть и "близкое". Издательство "Русские словари" выпустило том Юрия Карабчиевского (1938-1992) "Воскресение Маяковского". Кроме одноименного "филологического романа", в книгу, с любовной тщательностью подготовленную Сергеем Костырко, вошли эссе о Мандельштаме, Битове, Окуджаве, Галиче, заметки о словесности рубежа 80-90-х (в частности, о Жванецком и Кибирове). Есть комментарии и библиография, живо напоминающая о трудном пути Карабчиевского и полемике вокруг "Воскресения Маяковского".

Продолжать эту полемику невозможно. Карабчиевский, безусловно, слишком сильно Маяковским переболел и слишком радовался тому, что счел своим освобождением от Маяковского. Тяжба с Маяковским (и наспех пристегнутыми к нему Цветаевой и Бродским) - явление иного плана, чем жесткие счеты к Маршаку или Симонову. Тут не об идеологии речь шла и не об истории литературы. О героях Карабчиевского лучше узнавать из других источников. Сам того не желая, автор писал - всегда эффектно, часто страстно - преимущественно о себе. Своей боли. Своих идеалах. Своей этике и эстетике. В этом отношении Карабчиевский больше походил на Маяковского, чем на Мандельштама.

20.02.2001

Четырехтомный тост

Издательство "Время" выпустило "Собрание произведений" Михаила Жванецкого

Когда-нибудь Жванецкого издадут томах, эдак, в двадцати. Или тридцати. Причем на одну книгу текстов будет приходиться пять томов комментария. В крайнем случае - три-четыре.

Дотошные историки растолкуют беспамятным потомкам все реалии. Про дефицит объяснят и про ограничение потребностей. Про тупого доцента. (К тому времени либо звание сие упразднят, либо все доценты "вострыми" станут.) Про цену раков, как вчера, так и сегодня. Про честного кладовщика, что отказывается пить, если искомой детали и вправду в его хозяйстве не имеется, и про доктора, который, хоть не психиатр, а хирург, но шьет вполне приличные костюмы. Про бюрократию и демократию. Про колбасу и селедку, разварную картошечку и хрустящую квашеную капустку, мелкого частика (не путать с частником!) и бычков в томате. Про народ и население. Про пиво. И про нее, родимую. Про Россию, Украину, ихнюю заграницу и наш греческий зал.

Будущие читатели узнают, что "Нормально, Григорий! Отлично, Константин!" это вовсе не обмен репликами между членами политбюро ЦК КПСС Черненко Константином Устиновичем и Романовым Григорием Васильевичем после кончины генерального секретаря означенной партии Андропова Юрия Владимировича. (История неунывающих бедолаг была сочинена еще в семидесятых, когда будущий генсек и покойник руководил только самыми гуманными органами своей самой гуманной партии, а не всем ее организмом.) Вследствие филологических изысканий величайший юморист конца ХХ века Виктор Степанович Черномырдин утратит права на всенародно любимый афоризм ("Хотели, как лучше..."), и с неизбежностью встанет вопрос, не прирабатывал ли Жванецкий спичрайтером у нашего экс-премьера? А может, не только у него? Уж больно ловко управлялись с "великим-могучим" чуть не все видные деятели нежданно разговорившейся родины-страны-державы. Уж больно весело было слушать их неостановимую жванецкиаду простым постсоветским телезрителям. Как водится, до слез.