Несмотря на это весной 1990 года меня позвали работать в "Знамя". Заниматься тем же самым "наследием". Возглавлять специально для того созданный отдел, состоящий из одного меня. Быть членом редколлегии. (В "Литературном обозрении" меня - беспартийного с неблагозвучной фамилией - ввели в редколлегию очень поздно, отделом я к тому времени года два заведовал.) Лестно. После долгих разговоров с Сергеем Чуприниным (тогда первым замом), сочинив какую-то "концепцию", я был представлен главному редактору и сказал роковое "да".

В родном журнале высшее начальство не обрадовалось. Но отговаривали своеобразно: "Да, конечно, фирма. Но ведь работать будете не меньше, чем здесь". О том, чтобы малость облегчить мне работу "здесь", речи не шло, хотя я на это смутно надеялся. Как и вообще на лучшее - на реформу внутри "своего" журнала. Реформа наметилась. Прошло какое-то собрание, где "молодым" (моим товарищам и мне) были обещаны "златые горы и реки полные вина". По сути, нам предложили вести журнал так, как сочтем должным. После шумно победительного заседания коллеги-единомышленники смотрели на меня вопросительно: с нами, мол, или в "Знамя"? Разойтись было невозможно. Я сказал примирительно: "Поехали водку пить, а там - посмотрим". Поехали ко мне. Мне помнится, что окрошку ели, жена уверяет, что котлеты с гречневой кашей. Вообще-то одно другому не мешает, но что выпили основательно - это точно. Через несколько дней я позвонил Чупринину и стал что-то мекать. "Так Подколесин?" - спросил Сергей Иванович. "Подколесин," - ответил я с облегчением.

Так я не пошел работать в "Знамя". Зато пошел в очередной отпуск, вернувшись из коего узнал, что "ЛО" реформироваться будет, но... (В аккурат об эту пору аналогичная история произошла с программой "500 дней".) Я - в силу обязательств перед любимыми авторами - доработал до нового года. И ушел "в никуда", что способствовало в дальнейшем моему превращению в критика. "ЛО", продержавшись более-менее пристойно год с небольшим, надолго превратилось в полную бессмыслицу, ибо возникло "НЛО". "Знамя" прекрасно обошлось без "отдела наследия". Обиделись на меня, кажется, не очень сильно.

По разного рода причинам дебют мой в "Знамени" случился только через три с лишним года - 1993, N 12. Только что был подавлен белодомовский мятеж, то есть окончательно ликвидирована советская власть. Пришло новое время. При всех его грехах и бедах - время свободы. Статья моя называлась "Двойной портрет на фоне заката" и, как мне кажется, соответствовала "своеобразию текущего момента" не одним заголовком. Портретировались "на фоне заката" поэт Тимур Кибиров и прозаик Алексей Слаповский - писатели по-настоящему свободные, живые, слышащие современность и жизненно необходимые новой России, "центральные натуры" словесности 90-х. Так думал я в 1993, так думаю и сейчас. Потому и мое запоздалое появление на страницах "Знамени" полнится (для меня, конечно) особым смыслом. Одно досадно: в статье 1993 года рядом с Кибировым и Слаповским не было Андрея Дмитриева (а должен был бы быть!). Но и тут есть утешение: дмитриевские "Поворот реки" и "Закрытая книга" напечатаны "Знаменем".

"Знамя". 2001. N 1

В России надо жить долго

Соискатели Государственной премии по литературе

Главная награда наших творцов именуется "Государственной премией Российской Федерации в области литературы и искусства". Старая формулировка игнорирует как здравый смысл (выходит, что словесность не искусство), так и грамматику (если два "объекта", то должно писать "в областях"). Неизвестно, лично ли товарищ Сталин это придумал или кто-то из его холуев. Зато понятно, почему: подчеркивался особый статус литературы, как теперь говорят, наш литературоцентризм. И хотя в моде ныне тезис первого большевистского пахана (все помнят, какое из искусств является важнейшим), хотя вой кругом стоит, что, мол, теперь никто не читает и читать нечего, - высшие инстанции формулировочку блюдут: как же, литературы нет, но она всех румяней и белее.

Румяней-то румяней, но год от года писателей награждают все меньше. И список прошедших сквозь отборочное сито сокращается. Известно, к примеру, что Союз российских писателей выдвинул прозаика Олега Павлова, но в числе "допущенных" его нет. Не самый я горячий приверженец павловской прозы, но любопытно, чем его "Казенная сказка" уступает сочинениям, вышедшим к финишу. Речь идет не о вкусах, но о нормативах, может, и существующих, но покрытых мраком. Вот и гадай: почему Павлов потерялся? Кто еще "по дороге" отсеялся?

В результате сложился компактный благостный список. Шесть имен: поэты Юнна Мориц и Глеб Горбовский, прозаики Владимир Войнович, Андрей Волос, Виктор Пелевин и Евгений Попов. Комар носу не подточит. И поколенческий баланс соблюден, и направленческий, и имена звонкие. А если иные не на слуху, то ведь раньше как звенели!

Вообще-то для поощрения суммарных заслуг (выплаты компенсаций за недоданное при советской власти) существует у нас любимая забава маститых вольнолюбцев - "Триумф" (имени Зои Богуславской и Бориса Березовского). Но не отставать же государству! Долги "властителям дум" надо платить - это вам не Парижский клуб. Ах, замешкались с Юнной Мориц (выдвинута Русским ПЕН-центром за книгу "Лицо", типичное итоговое "избранное") - перехватил Борис Абрамович, удостоилась поэтесса "Триумфа"-2000. (Та же история - выдвижение на "Государыню", вручение "Триумфа" - произошла с фотожурналистом и "всеобщим лучшим другом" Юрием Ростом. Сбылась мечта олигарха: пусть лишь на поприще борьбы за "статусную интеллигенцию", а переиграл Березовский власть!) Можно, конечно, выдать "дубль", но как-то неудобно. Тем более Глебу Горбовскому в октябре семьдесят. Тоже "изборник" поспел - книга "Окаянная головушка". И даже хорошо, что выдвинута она питерской организацией Союза писателей России. То есть того союза, который... Как бы сказать?.. "Патриотический"? - так теперь все патриоты!.. "Не демократический"? - так теперь все демократы!.. В общем не тот союз, в котором состоит подавляющее большинство членов литературной секции Комиссии по госпремиям. Так широту проявить можно! Горбовский, помнится, "Когда качаются фонарики ночные..." сочинил... Коли серьезно, то у Горбовского, поэта вызывающе неровного, в последние годы были сильные стихи. И не очень. В книгу вошли всякие. Но это не важно. Скорее всего Горбовский "Государыню" получит. Если, конечно, литературная секция выцыганит на Президиуме Комиссии две награды. А сунут одну, так еще бабушка надвое сказала.

Потому что против Горбовского с его "Фонариками..." и трудной судьбой есть Войнович с "Чонкиным". За которого - как и за иное-прочее - получил он не Госпремию, а большие неприятности (спасибо, что на Запад турнули, а не на Восток). Выдвинут Войнович за "Монументальную пропаганду" ("Знамя", опубликовавшее роман в прошлом году, его и номинировало), но не оставаться же достойному и обаятельному писателю по-прежнему без лавров? И не награждать же "Чонкина" двадцать лет спустя? (Больше, чем двадцать. Впрочем, в 1998 году премировали "Белое солнце пустыни".) И разве плох новый роман? Да нет, многим нравится. Смешные места есть. Интонация приятная. Фабула развивается. Пишешь - и краснеешь: словно речь не о мэтре, а о юнце, притаранившем рукопись в редакцию, не о Государственной премии, а о "печатать? не печатать?" Печатать. В смысле - давать. В смысле - дадут. Если отвалят пишущему народу две премии. А коли одну, то думать, думать и думать.

Остальные обождут. Молодые. Пелевину - под сорок, Волосу - за сорок, Попову - так и за пятьдесят. Не нами начато: в России надо жить долго. Вон Маканин, всеми признан за "главного писателя", а до прошлого года в очереди стоял! В список попасть - тоже честь.

Это понимают выдвигающие инстанции. "Хуррамабад" Андрея Волоса - цикл рассказов о Таджикистане, разошедшийся по журналам. Рассказы неизменно страшные (честные свидетельства о катастрофе в бывшей "нашей" республики, о жуткой доле тамошних русских и привлекали к ним внимание) - и разные по уровню письма. В 1999 году Волосу дали "Антибукера", не в последнюю очередь для того, чтобы стимулировать выход книги. Книга "Независимой газетой" издана. Прекрасно, но сюжет надо дожать - и "Новый мир" (здесь шли рассказы из "Хуррамабада"; новый год журнал открыл романом Волоса "Недвижимость") выдвигает любимого автора. Голосует сердцем. Не слишком задумываясь о шансах и художественном масштабе книги. А также о том, сколько урожаев можно снять с одной делянки.

Двух писателей выдвинул "Вагриус". Пелевин, вестимо, кумир разновозрастных тинэйджеров и красное солнышко новорусской словесности. Пора поднять его на государственную высоту. "Не дадут", но дивиденды будут. Во-первых, пиар по схеме "прокукарекал, а там хоть не рассветай"; во-вторых, повод для сетований на засилие "гадов-критиков", чуждых "широким читательским массам" (тоже недурной пиар). Встает, однако, вопрос: почему на премию претендуют "Жизнь насекомых" (1993) и "Чапаев и Пустота" (1996)? Почему не "произведение последних лет" (для каковых премия и существует)? Ведь "Generation "П" явилось народу в 1999 году. Да просто все: либеральный истеблишмент (его представители доминируют и в литературной секции, и в президиуме комиссии по госпремиям) давно стоит перед Пелевиным навытяжку. (Сорокину козырять начал раньше, Акунину - позже). Отвергни "Generation" - расклюют "молодые-продвинутые". Награди этот откровенный провал (и патентованные фанаты Пелевина писали о "Generation" смущенно) - перед собой неловко будет. Выход гениален. Премии не дадут на законных основаниях: и рады бы, но вещи давние.

Что же до "Подлинной истории "Зеленых музыкантов" Попова, то эта умная, изящная и благородная, веселая, печальная и очень современная книга безусловно достойна премии. Как раз Государственной. И нужна она государству и обществу больше, чем прозаику. Потому как, наградив Попова, государство доказало бы свою приверженность принципам свободы, просвещенного патриотизма и культуры - тем самым, что дышат на каждой странице "Музыкантов". Я с симпатией отношусь ко всем соискателям и готов поздравить любого из них с лауреатством (давние заслуги, общественная значимость "темы", популярность - отнюдь не фикции; да и помню я, кого награждали двадцать лет назад), но уверен: премию должен получить Попов. Те писатели, что стоят с ним в одном ряду, что, веря в свободу, культуру и Россию, одаривают нас замечательными стихами и прозой, остались за кадром. (Опускаю имена; постоянные читатели нашей газеты их и так знают.) Рылом не вышли.

Ничего. В России надо жить долго. Тот же Попов сколько лет ходит в общих любимцах! (Как скукожились комуняки, так все и полюбили.) А место в очереди только сейчас получил. (Кого там премировали в разгар перестройки, когда вышла незабываемая "Душа патриота"?) И ведь, похоже, не светит ему "Государыня". Рад бы ошибиться.

09.02.2001

Новые журналы

Главное место в "Дружбе народов" (NN 1-2) отведено роману Яана Кросса "Полет на месте" (перевод с эстонского Эльвиры Михайловой). Кросс, автор романов "Три поветрия", "Императорский безумец", "Уход профессора Мартенса", повести "Имматрикуляция Михельсона" и проч. - прозаик, на мой взгляд, выдающийся. Причем не только по меркам "позднесоветской литературы", когда он был нужен, как официозу ("многонациональная советская" нуждалась в разных оттенках), так и либеральному читателю (эстонская проза была "нашей западной", как грузинская - "нашей латиноамериканской"). В "ДН" Кросса (как и многих других "националов") всегда любили - памятником этой любви может считаться статья главного "дружбанородного" (во всех смыслах) критика Льва Аннинского "Третья возможность", интерпретирующая еще не простывший роман (N 2). Кросс писатель аналитичный, с большим вкусом к историческим подробностям и скрытой психологии, "медленный" - и читать его тоже стоит медленно, тщательно вникая в детали длинной и внешне "стертой" жизни главного героя, эстонского интеллигента Улло Паэранда, служившего в годы независимости чиновником при правительстве, а при советской власти - завскладом на чемоданной фабрике. В неспешности, прикровенном юморе, пунктирном движении любимых мыслей автора (о цене человеческой независимости, о порядке и беспорядке, о властительности любой "системы") все обаяние этой прозы. Если кому нужна "концепция", ее можно почерпнуть из статьи Аннинского.

Из других материалов в январской книжке "ДН" обратим внимание на "чеченскую" поэму Инны Кабыш "Граница", "Записки о войне" Юрия Клеха (опубликованы под рубрикой "Частные воспоминания о ХХ веке"; автор мальчишкой пережил немецкую оккупацию Ставрополья; все очень просто и очень страшно) и обстоятельный обзор прозы минувшего года, предпринятый Ольгой Славниковой ("Произведения лучше литературы"; что ж, обычно так и бывает). В февральском номере представлены два рассказа Дины Рубиной (первый - "Воскресная месса в Толедо" - вполне читабелен, благодаря уже прежде испытанному писательницей испано-еврейскому тематическому синтезу), милый рассказ Вардвана Варджапетяна "Год Красного Вина", "Исповедь шестидесятника" Юрия Буртина (еще раз о величии Твардовского, "Нового мира" и "настоящего" социализма; ряд полемических заметок на полях солженицынской книги "Бодался теленок с дубом"; выпады против нынешнего "номенклатурного капитализма") и, как водится, насыщенная сложными, конфликтными мыслями статья Юрия Каграманова "Вперед к новой Византии?" (автор пишет о русско-украинских отношениях и их возможных перспективах).