Мне больно. Но закрадывается подозрение: может, это мой личный бзик, а случившееся - в порядке вещей. В конце концов я же лицо "заинтересованное". Про "Волгу" девять лет писал, в Саратов ездил (в частности, в 1996 году - на тридцатилетие журнала), со всей редакцией знаком, а с иными из "волжан" и вовсе близко дружу. Правда, сложилось все это по единственной причине - в конце 80-х, когда уже сильно поослабла цензурно-большевистская хватка, но при этом по-прежнему государство дотировало СМИ, которые в свою очередь пускались во все тяжкие, дабы раздуть тираж и приохотить к себе ошалевшего от гласности читателя, в ту развеселую позднегорбачевскую эру "Волга" удивляла и радовала редким сочетанием вкуса, здравомыслия, домашности, смелости и внутренней свободы. Наличествовали тогда журналы тиражнее и экстравагантнее, выигрышнее и основательнее? Конечно. И как надо не помнить совсем недавней истории, до какой заштампованности нужно сознание свое довести, чтобы утверждать: были, мол, на рубеже десятилетий все журналы на одно лицо. (Тиражировалась лет пять назад эта ахинея в шибко "литературной" газете. Да еще с наставительной интонацией. И никому в голову не пришло сказать с коровьевской прямотой: "Поздравляю вас, гражданин, соврамши".) Так вот: "Волга" уже тогда пленяла "лица необщим выраженьем". И совсем не случайно ныне столь титулованные и всюду привечаемые, а в те баснословные года "сомнительные" Евгений Попов и Вячеслав Пьецух напечатали именно в "Волге", а не в барственных, либерально-номенклатурных ежемесячниках "Душу патриота" (безусловная удача Попова) и "Роммат" (чуть ли не единственная большая живая вещь Пьецуха; а до тех пор, пока он ее приемы и тезисы не запустил на конвейер, так и вовсе хорошо читалась).

Ну, - вновь включается внутренний оппонент - давеча, известное дело, не то, что тепереча. Вот номер перед тобой. Так ли уж тебе нравятся рассказы Александра Титова из книги "Мертворожденные"? Повесть Марии Галиной "Покрывало для Аввадона"? Историйки Бориса Фаликова? "Фотоаппарат" Владимира Янушевского? Что ж, вопрос резонный. Отвечу. Во-первых, нравятся, хотя и по-разному. А во-вторых, хоть бы и не нравились все, как на подбор, опусы из N 413 - не в этом дело. (Кстати, случалось мне публично "наезжать" на любимый журнал: и за конкретные сочинения, без коих можно было бы, на мой взгляд, обойтись, и за редакторские оплошности.) Но вначале - во-первых.

Александр Титов в этот раз представляет диковатую деревенскую фантасмагорию, отзывающуюся то плутовским романом, то резкой сатирой, то вольным философствованием о стати русского народа и его повязанности с кровавой революцией. Бредут по лугам, лесам и деревням железный революционер (некогда анархист-коммунист-комиссар, потом сталинский зэк, теперь маловменяемый старикан) Пал Иваныч с рассказчиком, которого зовет он "селькором". (Сам Титов служит в районной газете в Липецкой области.) Мир окрест их какой-то странный: то ли от чернобыльской радиации и прочих вековых бед, то ли от злоупотребления путников горячительными напитками, то ли от многошумных и страстных воспоминаний Пал Иваныча, перемежаемых обличениями прошлой и настоящей мировой контры. И, похоже, другого мира героям Титова увидеть не дано: в свою пору Пал Иваныч достаточно начудесил - по сей день его художества отзываются. Сквозь нынешнюю выморочность то и дело проступает минувшее, а рассказы о давних днях на глазах перетекают в окружающую "очарованных странников" обыденность. Признаться, мне лично больше нравились прежние "волжские" публикации Титова - были они строже и чище тоном, обходились без стилевой ярости и гипертрофии сюжетных условностей, без, так сказать, "платоновщины" (до которой я и в оригинале не большой охотник). Но в то же время я понимаю: Титов остался собой. Он настоящий прозаик, а открыла его "Волга". Как и других провинциальных (по месту жительства!) авторов, умеющих сочетать пристальное до напряженности вглядывание в нашу обычно грустную действительность с решительными стилевыми поисками. Наиболее яркий наряду с Титовым пример - проза Владимира Шапко, особенно опубликованный в позапрошлом году цикл "Берегите запретную зонку".

"Покрывало для Аввадона" - вещь ироничная, интеллектуальная, с игровой мистикой. Да еще к тому же и "одесская". Две интеллигентные "дамы" (так именуют симпатичных героинь Галиной их компатриоты) поправляют свое финансовое положение, приводя в порядок заброшенные могилы (богатые потомки отбыли за кордон, но благолепие оплатить готовы). Случайно галинские подружки сместили на некой могиле некие камни - оказалось, что высвободили сверхмогучий дух мистика и математика Гершензона, овладевшего всеми тайнами бытия. Ну и поехало. Мафия, еврейские мудрецы-каббалисты, безумный затворник, декадентский поэт, сладострастная матрона, гениальный, скандальный и трогательно милый вундеркинд Изя. Цепь приключений, апофеозом которых становится дуэль Голема со Всадником без головы. И все это в Одессе. Привоз, Аркадия, запахи моря, шуточки таксистов. Местами действительно страшно, а по большей части - смешно. И, кажется, эта пропорция эмоций приходит к читателю от прелестных и победительных (при каждодневных неудачах) подружек, что чуть не довели Одессу (а заодно и весь мир) до полного Армагеддона. Ничего, собрали в итоге камушки - уложили их как надо. Успокоился всесильный бедолага Гершензон. Устоял мир.

Приметны у Галиной неровности? Приметны. Но живость и юмор важнее. Но стремление "разыграть" и разукрасить томительное бытие интеллигентных мучеников бюджета, взбодрить выдумкой их придавленный быт, напомнить о том, как в "роковых обстоятельствах" можно остаться веселым, смелым, ответственным (спасая мир от катастрофы, героини Галиной платят за свою кладбищенскую оплошность) и добрым, - право слово, дорого стоят. Да еще и интересно, что дальше-то будет.

Читая повесть Галиной, понимаешь: да, она должна была появиться в "Волге". Потому что журналу в равной мере интересны проза "почвенная" и "городская", настоенная на интеллигентском юморе, не чурающаяся "книжности". Как помещенные в том же номере остроумные новеллы Бориса Фаликова (в позапрошлом году он выразительно заявил о себе в "Волге" повестями "Круги по воде" и "Виданов"). Или проза симпатичнейшего доктора из города Вольска - Николая Якушева, открытого журналом несколько лет назад и ставшего его постоянным автором. Вероятно, придирчивый читатель найдет у Якушева "родимые пятна" дилетантизма, но, быть может, без этого бесшабашного пренебрежения "нормами хорошего письма" не было бы и той внутренней свободы, того простодушного обаяния, того умения взглянуть на вполне реальные бедствия нашего времени (в нашем захолустье), что придает якушевской прозе незаемную прелесть и неподражательную живость. Особенно все это чувствуется в его последней на сегодня публикации - повести из жизни неунывающих провинциальных докторов "Место, где пляшут и поют" (1999, N 11). Тогда же (NN 10-11) "Волга" напечатала роман москвича Андрея Коровина "Ветер в оранжерее", тема и антураж которого наверняка насторожили бы любого рассудительного редактора. Что может быть банальнее, чем пьяновато-истеричный быт разношерстных "гениев из общежития", студентов Литературного института? В "Волге" Коровина расслышать сумели. Как давным-давно признали туляка Олега Хафизова (и по сей день с удовольствием печатают) или москвичку Майю Кучерскую, дерзнувшую в романе "История одного знакомства" (1998, N 10) обратиться к столь рискованной теме, как контроверзы сознания молодой воцерковленной интеллектуалки.

Называю вещи не самые громкие, хотя, по мне, так многих "раскрученных" опусов стоящие, да и вызвавшие заинтересованное внимание профессиональных читателей. А меж тем в наше "замечательное десятилетие" "Волга" опубликовала и произведения безусловно событийные и безусловно же "спорные": "Шизгара, или Незабвенное сибирское приключение" кемеровчанина Сергея Солоуха (1993, NN 6-9), "Реквием по живущему" Алана Черчесова (тогда еще владикавказца; 1994, NN 3/4-5/6), "Глава четвертая, рассказанная Геннадием" Марины Вишневецкой (1996, N 7), "Ланч" ныне обретающейся на чужбине Марины Палей (1999, N 4; впрочем, Палей и раньше здесь печаталась). Что-то же заставляло этих незаурядных прозаиков отдавать свои работы именно в "Волгу"? (В последние годы твердо зная, что даже символического гонорара здесь не будет.) Может быть, именно "спорность" их творческих установок, их сознательное или бессознательное желание существовать и писать вне какой-либо обоймы или тусовки, включая тусовку "вышедшего в большие люди" маргиналитета. Их очевидная и порой упрямая "отдельность", стремление остаться собой, но при этом быть услышанным. Не во всякой редакции такие "номера" проходят. В "Волге" проходили. Уверенно могу сказать: чаще, чем где-либо. Много раз слышал я от своих саратовских друзей: "Не слишком нравится, но печатать непременно будем! Живой писатель!". Чтоб не выглядеть полным аллилуйщиком, замечу - случались и сбои. До сих пор понять не могу, как исхитрилась "Волга" отторгнуть "Клуб одиноких сердец унтера Пришибеева" уже знакомого по "Шизгаре" Солоуха, роман, на мой вкус, не только замечательный (вышел тиражом 500 экземпляров в Кемерово; висит в интернете), но и всей статью своей - "волжский".

Перечисляя авторов "Волги", ловишь себя на какой-то особой радости от географической пестроты. Чем-чем, а провинциальной ксенофобией саратовский журнал не страдал. Ладно, проза - это дело трудоемкое, поди наскреби в своих палестинах на целый год! Но на стихи-то урожай всегда и везде. Тем паче в Саратове, где обретается множество по-настоящему достойных стихотворцев, работающих кто в "классической", кто в "авангардной" тональности. (Здесь, кроме широко и заслуженно известной, в прошлом году стяжавшей Малую премию Аполлона Григорьева, Светланы Кековой, обязательно нужно вспомнить тонкого и, хочется сказать, "мягчайшего" лирика Ивана Васильцова. Кстати, "прощальный" номер открывается стихотворением Кековой и похвальным словом поэту, написанным для "аполлонгригорьевской" церемонии питерским критиком Андреем Арьевым.) Но при всем при этом журнал постоянно печатал стихи "варягов". И не только почитаемых и привечаемых едва ли не повсеместно - Ольгу Седакову, Елену Шварц, Виктора Кривулина, Евгения Рейна, Владимира Салимона, Сергея Стратановского. К примеру, Вере Павловой журнальную стезю проторили именно в Саратове - обратив внимание на ее масштабную публикацию в "Сегодня" (февраль 1994 года; тогда Борис Кузминский отдал подборке Павловой целый газетный разворот, который вскоре был отрецензирован в "Волге" Алексеем Слаповским). Конечно, теперь про Павлову кто не знает, но шесть лет назад все смотрелось совсем иначе. Хотелось бы верить, что не пропадут даром и "волжские" публикации таких сильных, самодостаточных и почти невостребованных в столице поэтов, как Александр Ожиганов (бывший питерец, уже давно живущий в Самаре) и Сергей Самойленко (Кемерово).

"Географическая открытость" "Волги" - следствие "открытости эстетической", естественной беспартийности, о которой шла речь выше. Той беспартийности, что вовсе не предполагает беспринципности (большевиками или нацистами в "Волге" никогда не пахло; да и не сунулись бы они туда), но позволяет свободно выражать под одной обложкой самые разные убеждения. Кстати, я совсем не уверен, что такая модель пригодна для всякого журнала - временами меня смущает появление "знаменских", условно говоря, текстов в "Новом мире" или "новомирских" - в "Знамени". Но "Волга" (в отличие от иных своих родственников, четко занявших определенную идеологическую нишу) с самого начала мыслилась именно разноголосым литераторским парламентом. То есть "говорильней", что, по определению, не может обойтись без некоторой толики сумбура и рассогласованности. Касается это, прежде всего, критики, эссеистики, рецензионного раздела. Поди впряги в одну телегу ученые (а подчас "ученые по-доцентски") статьи и рецензии с постмодернистскими рассуждансами, лихими фельетонами, "исповедями горящих сердец". Ничего, впрягали. И академичный до простодушия Владимир Вахрушев (из близкого Балашова), и напряженно взыскующий звания "арбитра интеллектуальной элегантности" Кирилл Кобрин (из чуть более далекого Нижнего Новгорода), и глубокомысленный джаз-буддист Николай Болдырев (из далекого Челябинска), и болезненно утонченный, словно бы заранее предполагающий конфликт с читателем и мирозданием, бесконечно утончающий и уточняющий неуловимую, но единственно нужную мысль (она же - чувство) Александр Суконик (из совсем далекой Америки) чувствовали себя в "Волге" как дома. Не говоря уж о вовсю резвящейся молодой поросли саратовских критиков (зачастую одновременно играющих и на прозаическом либо поэтическом поле). Вот и в "прощальном" номере весьма лихо жонглирует всякими умными словами и культурными символами многошумный Алексей Колобродов ("Молодая комсомолка, или Чего не заметили юбилейщики") - и все ведь никак не надоест то ли глумиться над фикцией "советской культуры", то ли "жемчужные зерна" из нее выковыривать. А рядом спокойная до нудноватости статья Ивана Пыркова о теме "света" в "Обломове". Здравая такая статья, большой любовью к классику надиктованная, не без тонких наблюдений, с академическим "мы"... Глава из филфаковского диплома, удостоенного отличной оценки. А рядом публикация письма несчастного Сухово-Кобылина к императору Николаю I. Замечательный документ. И историкам литературы, безусловно, необходимый. Цены бы ему в научном сборнике не было, а он в "Волгу" угодил. Почему? - Да потому, что публикатор его Виктор Селезнев - старинный и верный автор журнала, а занимается творчеством и мытарствами великого драматурга много лет и с большим тщанием. Ну как не напечатать! Тем более, что сетованиям на произвол властей обвиненного в убийстве Сухово-Кобылина ("Был я заперт в секретный чулан, об стену с ворами, пьяною чернью и безнравственными женщинами..."), к сожалению, не откажешь в актуальности.