Долго ли медицинской сестре, умеющей вязать бинты, хозяйке, самостоятельно везде управляющейся, увязать петлю? Прежде чем надеть на шею холодную, от белья стылую веревку, она посидела на детской тележке, дала себе успокоиться, словно после тяжелой работы, и решительно сказала:

- Н-ну, посидела - и довольно". Звали самоубийцу из 1949 года Мариной.

В "Знамени" (N 1) Виктор Астафьев тоже представлен: во-первых, двумя военными рассказами ("Трофейная пушка", "Жестокие романсы" - даже как-то неудобно характеризовать эти горькие, с неподражаемой астафьевской свободой и "объемностью" писанные рассказы); во-вторых же, под рубрикой "Однажды в "Знамени". Сюда журнал, отмечающий свое семидесятилетие, пригласил самых разных (но, утверждает редакция, любимых!) авторов - около сорока поэтов, прозаиков, критиков, публицистов. Все они рассказывают байки (часто - удачные) о том, что с ними когда-то случилось в редакции журнала-юбиляра. Иные, кроме того, одарили номер стихами (Белла Ахмадулина, Андрей Вознесенский) и прозой (рассказ Фазиля Искандера "Козы и Шекспир"). Почетное место в номере занимает "Нездешний" - рассказ Григория Бакланова, писателя взявшего в 1986 году на себя нелегкую заботу редактировать "Знамя" и превратившего бесцветный советский "орган" в самый - наряду с "Новым миром" - яркий и сильный журнал страны. Хороши стихи Льва Лосева. Любопытны заграничные путевые впечатления двух поэтесс - "Литературные гастроли" Елены Шварц и "Черепаха" Олеси Николаевой. Хорошо читаются материалы дискуссии (перебранки) критиков на тему "Русская поэзия в конце века. Неоархаисты и неоноваторы". Словом, праздник удался. Журнал хорош как в праздничном контексте (об антологии "Наше "Знамя" мы уже рассказывли; удачно прошел юбилейный вечер "Знамени"), так и сам по себе.

Не в последнюю очередь благодаря повести Андрея Дмитриева "Дорога обратно". Повесть (скорее - рассказ с очень широким дыханием) Дмитриева внешне не похожи на его "фирменные" вещи ("Воскобоев и Елизавета", "Поворот реки", "Закрытая книга"). Внешне жчень простая история о том, как где-то в конце пятидесятых Мария, нянька рассказчика, вышла из псковского дома (в магазин за комбижиром) и вдруг заметила, что кругом все ликуют, а из репродукторов песни льются. И тут же встретила знакомцев, что увезли ее в Пушгоры. Потому как на дворе стояло шестое июня - день рождения Александра Сергеевича. И был праздник, и все шли веселой толпой, слушали стихи да песни, пили белое и плодово-ягодное, а утром Мария очнулась. Одна. С пятиалтынным в кармане. И дошла она до самого Пскова пешком. А "полтора рубля старыми" потратила неграмотная Мария на сборник Пушкина - чтобы хозяева, родители рассказчика, поверили: и впрямь в Пушгорах была. Они поверили. Но потом все-таки Марию выгнали. (Потому что сладить с этой попивающей и подворываваюшей смиреницей не могли. Потому как была Мария великой стастотерпицей, а сусальной праведницей не была. Как, впрочем, и другая няня, с дня рождения воспитанника которой так долго и страшно брела по жестокой русской земле бедная Мария.) "Я не запомнил от нее, кроме того, что рассказал, почти что ничего. И фотографий не осталось, чтобы я мог вспомнить в ней не только грузность тела, но и глаза. Зато я помню книжку стихов с автопортретом Пушкина на обложке из картона. (Мария очень сердилась на скверного художника. - А. Н.) - по ней я учился читать еще до букваря и первых школьных троек. Не потому, что в доме не было другого Пушкина - но этого не жалко было мне отдать на растерзанье... Перечнем пушкинских стихов, что были в пропавшем, подобно Марии, сборнике, заканчивается "Дорога обратно". Да и как иначе может заканчиваться история о могучей власти поэзии, о безумном веселье, смутном похмелье и унылом пути, о ночных ужасах и иной, лучшей, свободе, о няне, что знала всего три песни (да и те сквернословные), история словно бы не рассказанная, а на одном дыхании выпетая...

30.01.2001

Право на воздух

Год назад умер Вадим Вацуро

Когда пытаешься объяснить, кем был Вадим Эразмович Вацуро, самые "правильные" слова звучат мертво. Разумеется, он был великим историком литературы, в частности, великим пушкинистом. Но что такое "величие" литературоведа? Сумма знаний? Мастерство текстолога и комментатора? Выверенность гипотез? Сочетание интуиции, вкуса и самоконтроля, страхующее от строительства "воздушных замков"? Уверенность, что за каждым "фактом" - будь то личность среднего литератора, эпизод журнальной полемики или стилистический штрих - скрывается смысл? (Только такая уверенность и делает осмысленными сами историческиеразыскания.) Объемное и дифференцированное видение как "своей" эпохи (для В. Э. это конец XVIII - середина XIX веков), так и общего контура европейской культуры? Все это у В. Э. было. И без этого не было бы его свершений - идеальных изданий Дельвига и Дениса Давыдова, статей, передатировок, текстологических новаций, комментариев, "Лермонтовской энциклопедии" (душой и движителем этого коллективного труда был Вацуро), книг об альманахе "Северные цветы" и салоне Софии Пономаревой, "элегической школе" и николаевской цензуре. (Написанную в соавторстве с М. И. Гиллельсоном книгу "Сквозь умственные плотины" - вышла в 1972 году! - нельзя охарактеризовать лучше, как словами Пушкина об "Истории государства российского", что стали названием соответствующей главы "плотин" - "Подвиг честного человека".) Но почти то же можно сказать и о других крупных русских гуманитариях второй половины ХХ века.

Все дело в этом "почти". Были (и есть) филологи, столь же квалифицированно работающие в архивах, не менее внимательные к "мелочам", мыслящие с не меньшей концептуальной энергией, столь же строгие в построениях и точные в формулировках... Даже людей, владеющих не меньшим историческим материалом, мы видели. (Правда, их очень мало.) Но не было ученого, в котором все это сочеталось бы так органично, как у Вацуро. И который при этом так бы "прятал" собственное "я".

Люди, знавшие В. Э., вспоминают артистичного "председателя бесед", мастера блестящих экспромтов и инскриптов, рассказывают о его умении очаровывать и разрешать шуткой конфликтные ситуации. Все правда, - но, читая труды Вацуро, ощущаешь лишь легчайшее веянье его юмора, бытового обаяния, речевой манеры - разом ласковой и ироничной. Этого как бы и нет, но есть! И не только для тех, кто был счастлив хоть изредка общаться с В. Э., - при первой встрече меня изумило, как "похож" Вацуро на свои работы, хотя, штудируя их, я вовсе не обращал внимания на "образ автора".

Наши крупнейшие ученые зримо "харизматичны". Понятно, сколь узнаваемы были (не только в каждой статье - в каждой реплике!) Ю. М. Лотман или Н. Я. Эйдельман, с их выражено "публичной" складкой. Но разве менее ощутимы жизнестроительные стратегии (и сопутствующие им мифы) С. С. Аверинцева, А. М. Панченко, В. Н. Топорова, Б. А. Успенского? Разве меньше присутствуют их личности в самых академичных трудах? Да что говорить, если "схимник научности" академик М. Л. Гаспаров под видом "Записей и выписок" публикует гибрид "символа веры (безверья)" и романа воспитания, герой которого - одинокий автор, занятый мучительным самоанализом?

Вот этого-то в Вацуро не было. Он не стремился облегчить (или усложнить?) жизнь будущим историкам, выстраивая свой "образ". Он не "расстегивался" и, видимо, многое не считал нужным договаривать. Обстоятельства последних лет (в том числе - тяжелый недуг) сыграли свою роль, но только ли в них дело? У В. Э. остались неопубликованные статьи (иные напечатаны посмертно); он не завершил монографии о "готическом романе" в России (материалы к ней собирались десятилетиями), не сделал статьи о Пушкине для родного ему словаря "Русские писатели. 1800-1917" (выяснилось, что четвертый том завершается "Погодиным", "до пятого когда еще дело дойдет", - и В. Э. "временно" отложил работу), не написал (и, кажется, в планах не держал) монографии о Лермонтове. Меж тем Лермонтова В. Э. знал, как никто, - голова кругом идет, когда пытаешься представить себе эту книгу. Да и пушкинскую статью в словаре.

Парадокс, но последний великий пушкинист не был "пушкинистом по преимуществу". И не только потому, что любил заниматься "малыми писателями" (это профессиональная норма, а превращать ее в дубину для разрушения ценностной шкалы В. Э. был не склонен). Иногда кажется, что предпушкинский период, с одной стороны, и время Лермонтова - с другой, были ему чуть интереснее. Иногда - что было тут особое целомудрие. Потому подходить к Пушкину он любил "со стороны": от Аркадия Родзянки и Александра Крылова, от Бомарше и готического романа, от книги Вяземского о Фонвизине и восприятия "первого поэта" современниками. Потому молодой (якобы простой и изученный) Пушкин был для В. Э. не менее интересен, чем автор "Медного всадника". Потому событием стал подготовленный В. Э. первый том академического собрания - лицейские стихи.

В. Э. год как нет. Нет пока и второго пушкинского тома, над которым он работал. И слава Богу, что нет; слава Богу, что коллеги и ученики Вацуро верны его принципам: тщательность, точность, продуманность каждого решения. Только бы не мешали, не торопили, не шаманили про "наше все". А ведь все так и идет. Пушкинисты уже услышали, что они "завалили" издание (не поспели к юбилею) - услышали от академического начальства и юрких "коллег", всегда готовых "выправить ситуацию". Окрики (с оргвыводами) зазвучали после смерти В. Э. При нем не смели. И не умри он, не посмели бы. (Так современники казни декабристов говорили: был бы жив Карамзин, не повесили бы пятерых мятежников.) Может, опомнятся радетели "Пушкина для народа"? Мудрено ли сообразить: коли при В. Э. дело шло медленно, то в его отсутствии оно должно делаться еще медленнее. Если не хотим мы повторения сюжета 1937 года (тогда "погрязших в мелочах" пушкинистов поставили на место, а академическое собрание вышло без "не нужных народу" комментариев). Если не хотим расплющить великую культурную традицию, что жила в душе, работах, разговорах, человеческом стиле Вацуро.

Без В. Э. нашей пушкинистике худо. Да и всей русской культуре. Он был человеком "легкого дыхания", и потому при нем воздух культуры, словно сам собой, становился свежее. Понадеемся, что память о Вадиме Эразмовиче даст нам силы сберечь хоть что-то от этой бодрящей, легкой свежести.

31.01.2001

Передо мной лежит последний номер "Волги"

"Волга". 2000. N 413

Передо мной лежит последний номер журнала "Волга". Последний из вышедших. И, всего скорее, вообще последний. Потому как на второй странице обложки редакция журнала прощается с читателями и предельно кратко сообщает о причинах, вынудивших саратовских коллег принять роковое решение. "Читателям, даже самым верным, в общем-то совсем необязательно знать, какими способами и средствами поддерживается издание, главное - получать свежие номера. Следуя этому принципу, редакция "Волги", не получая никакой помощи извне, за исключением временной поддержки Института "Открытое общество" (дополнительный тираж), прилагала все возможные силы, чтобы журнал выходил".

Простая, в общем-то, история. Был один из сильнейших в России (и уж точно первый вне Москвы) журнал, да весь вышел. Бились-крутились лауреаты Малого Букера (1994; тогда награждался именно лучший провинциальный журнал), книги выпускали, брошюры, ноты; торговали ими, сами разгружали-загружали машины со своими тиражами, а, выиграв грант на мини-типографию, сами же набирали и брошюровали свою "Волгу" (и другую продукцию, коли получался сторонний заказ); перемогались из кулька в рогожку, сидели месяцами без символической зарплаты (не одни литераторы-журналисты, но и технические работники, включая бухгалтера, без которого, как известно, прожить ни одна структура не может). Ну и просили, конечно, временами помощи. У прогрессивной саратовской администрации (ей по поводу "Волги" челобитную и Русский Пен-центр подавал), у всяких местных фирм, у богатых богатин. Мудрено, признаться, было тех просьб не расслышать: вот ведь, рядышком, журнал, вот подготовленные и изданные им замечательные книги (в основном по истории Саратовской губернии), вот букеровский приз, вот постоянно поминаемые в печати "волжские" авторы, без которых не представишь себе русской литературы 90-х годов ХХ века, вот безусловный авторитет издания и его главного редактора Сергея Боровикова. Не расслышали. Не то что дотаций - арендных или налоговых льгот журнал не получал. Приходилось уменьшать листаж и сдваивать номера (при солидном портфеле - о чем речь впереди), редели подписчики (не так мы все богаты, чтобы платить за издание, которое то ли будет, то ли нет; да и втемяшивали в наши головы - года, пожалуй, с 1989-го: обречены журналы, что на них время тратить), сокращение тиража наращивало расходы и вновь отводило читателей. Замкнутый круг. И так с 1992 года. Не то удивительно, что нынешним летом, бросив все оставшиеся силы на выпуск прощального - объемистого, как в лучшие времена - номера, редакция объявила о невозможности дальнейшей работы, - удивительно, что случилось это сейчас, а не гораздо раньше. Сказке подобно. Но всякой сказке приходит конец.