К середине 80-х Астафьев стал живым классиком - "Пастух и пастушка", "Последний поклон", "Царь-рыба" обеспечили ему читательскую любовь, славу и неколебимый авторитет в литераторской среде. Именно тогда, не дожидаясь разрешений, писатель взорвал внешнее благолепие "Печальным детективом". Резко до надрыва он заговорил о роковой связи общественного нестроения и излома человеческой души, о "порче" (ключевое слово позднего Астафьева), десятилетиями корежащей нашу страну. Он заставлял увидеть въяве не только тогдашние, но и будущие страхи и ужасы России. Он говорил об общей вине, о вошедшем в привычку небрежении отдельным человеком, о внутреннем обессмысливании жизни, насквозь пропитанной враньем, жестокостью и алкоголем, серой жизни, что неизбежно губительно отзовется в детях и внуках. Видя силу, агрессивность и изворотливость зла, он ни в коей мере не желал подчиняться его "логике". Он верил в свободу и в людей, что должны вернуться к самим себе, найти узкий путь меж казарменным рабством и бандитским своеволием. Верил - и потому писал.

Десятилетие русской свободы, столь многими потраченное попусту, стало для Астафьева по-настоящему своим. Он мог, наконец, говорить во весь голос - и он говорил. О кровавой каше войны. О преданных и брошенных на произвол судьбы победителях. О том, как страшно жить и о том, "как хочется жить" (так называется одна из поздних повестей). О душевной стойкости "веселого солдата" и сломанных судьбах других солдат - когда-то не менее веселых. За эти годы были написаны "отцовские" (быть может, самые сильные) главы "Последнего поклона" ("Забубенная головушка"), роман-дилогия "Прокляты и убиты" ("Чертова яма", "Плацдарм"), заменившие его третью часть повести о горьких возвращениях в пустые дома - "Так хочется жить", "Обертон", "Веселый солдат", новые рассказы и "затеси". Не было "повторений", потому что Астафьев ощущал каждого своего персонажа, каждого человека абсолютно неповторимым, всегда слышал (и нас заставлял расслышать) "обертоны" личности и судьбы. Всякой. В том числе - судьбы павшего и грешного, раздавленного советской нежитью, загубившего свою душу. Поведав в "Жестоких романсах" о "фигуристой" жизни и страшной смерти именно такого человека, Астафьев пишет: "Настоящую фамилию Кольки-дзыка я изменил, чтобы не так стыдно было мне, вам, всем нам". Стыдно, потому что мы, как бы худо нам ни было, живы. И должны быть благодарны - благодарны за жизнь, которая и есть счастье.

Астафьев никогда не грешил благодушием - он знал, что такое русский ХХ век и, не щадя лицемерной "чувствительности", требовал того же от своих читателей. Но он знал и другое - то, что некогда выдохнул в "Царь-рыбе": "Я оглянулся и от серебристого крапа, невдали переходящего в сплошное сияние, зажмурил глаза. Сердце мое трепыхнулось и обмерло от радости: на каждом листке, на каждой хвоинке, травке, в венцах соцветий, на дудках дедюлек, на лапах пихтарников, на необгорелыми концами высунувшихся из костра дровах, на одежде, на сухостоинах и на живых стволах деревьев, даже на сапогах спящих ребят мерцали, светились, играли капли, и каждая роняла крошечную блестку света, но, слившись вместе, эти блестки заливали сиянием торжественной жизни все вокруг, и вроде бы впервые за четверть века, минувшего с войны, я, не зная, кому в этот миг воздать благодарность, пролепетал, а быть может, подумал: "Какое счастье, что меня не убили на войне и я дожил до этого утра..." Какая великая правда живет в этих словах! Как горько и как важно перечитывать и обдумывать их сейчас, когда война догнала-таки стойкого солдата, замечательного русского писателя, большого, страстного и чистого душой человека.

30/11/01

Инноваторы и галломаны

Вручено еще семь литературных наград

В пятницу вновь пополнилась компания российских литераторов-лауреатов. На ярмарке интеллектуальной книги non/fiction были оглашены итоги ристалищ за премию имени Андрея Белого и призы, учрежденные посольством Франции.

Адепты премии Андрея Белого не устают напоминать о ее почтенном андеграундном происхождении, антимеркантильности (символический рубль и поллитра), независимости и высокой цели. Год за годом из статьи в статью, из речи в речь, из интервью в интервью кочуют слово "инновация" и романтические хвалы тем, кто думает и пишет не так, как все. По уровню номенклатурности премия Белого стоит вровень с Государственной, что не препятствие для номинирования и даже награждения хороших писателей. (В каждом случае - своих.) Есть тут свои плюсы и минусы. Прекрасно, что "Новое литературное обозрение" уже второй раз выпускает к non/fiction сборники поэтов, прежде номинировававшиеся на премию. Книги эти превосходно оформлены, поэты (ныне изданы "Воздушная почта" Игоря Вишневецкого, "Дума иван-чая" Григория Дашевского, "Пароль" Николая Кононова, "Термоядерный мускул" Ярослава Могутина, "Центоны и маргиналии" Михаила Сухотина) достойны заинтересованного внимания, что, разумеется, не отменяет споров и скепсиса. Неприятно другое - дух нормативности, стратегия "захвата власти" (символично, что в оргкомитет-жюри премии вошел ныне Михаил Берг, видный теоретик и практик "литературократии"), стремление выдать за "новое" нечто вполне привычное. Если в середине 70-х (время рождения премии) можно было закрывать глаза на дедовскую седобородость "модернизма вообще", то сейчас эта стратегия припахивает то ли наивностью, то ли цинизмом. Мысль формалистов о том, что в пору, когда все поэты пишут "хорошо", великим будет поэт "плохой", не устарела и сегодня: когда все кругом "авангардисты" (не важно, "акмеисты", "дадаисты" или "сюрреалисты" пятого призыва), великим поэтом будет тот, кто не впишется в более чем столетнюю схему.

Не на таковских напали. По номинации "Поэзия" премию получил Василий Филиппов, автор "Стихотворений" ("Петербург-XXI век", 2000), - за "драматическую канонизацию достижений ленинградской нонконформистской поэзии 1970-80-х годов". Не обсуждая тексты, увы, не вполне психически здорового поэта, заметим, что знак равенства между "инновацией" и "канонизацией" должно признать "сильным ходом" нашей авангард-элиты. В номинации "Проза" награжден Андрей Левкин, чьи книги "Двойник" (СПб., "Борей-Арт", 2000) и "Цыганский роман" (СПб., "Амфора", 2000) признаны "подрывной работой с материей языка, искривляющей и рассыпающей литературное пространство". Так "искривляется" "литературное пространство" или "рассыпается"? И кто тому виной - сильный (без шуток) писатель Левкин или "материя языка", с которой у жюри зримые проблемы? А не все ли равно: до Левкина дошла очередь (раньше, кстати, писал не хуже), а формулировка должна быть "шибко умной". За "Гуманитарные исследования" премирован "генерал от любомудрия" Валерий Подорога, повсеместно обэкраненный лет уж эдак с пятнадцать. Тексты гуру, опубликованные в книгах "Мастерская визуальной антропологии. 1993-1994" (М., "Художественный журнал", 2000) и "Тетради по аналитической антропологии. Вып. 1. Авто-био-графия" (М., "Логос", 2001), "открывают новые возможности синтеза поисков современной западной философии с традициями русского философствования". "Западная философия", надо думать, ищет нечто "всем колхозом". И эти самые поиски синтезируются с традициями. Ох! Деррида ты моя, Деррида!/ Потому что я севера что ли,/ Я хочу показать тебе поле,/ Где ты синтез найдешь без труда./ Деррида ты моя, Деррида!

В номинации "За особые заслуги в развитии русской литературы" награжден - кто бы выдумали? - правильно, Владимир Сорокин. "За инновационность и радикальность творческой стратегии, не потерявшие актуальности, несмотря на обретенный статус классики". По-русски это, видимо, звучит так: "ты все трендишь, а мы все балдеем". Не так уж наивно.

Французское посольство вручало три награды, судьбу которых определило смешанное (франко-российское) жюри под председательством писателя Доминика Фернандеса. Дипломом программы "Пушкин" отмечен питерский "Симпозиум", выпустивший немало хороших французских книг (Арто, Роб-Грийе, Ионеско и др.) Премией имени Анатоля Леруа-Бойе (вручается за труды о французской культуре) почтен составитель и комментатор антологии "Французская семиотика: от структурализма к постструктурализму" (М., "Прогресс", 2000) Георгий Косиков. На церемонии награждения было напомнено о том, что косиковские переводы из Ролана Барта и Клода Леви-Стросса увидели свет еще в известной антологии "Структурализм: "за" и "против", выпущенной тем же "Прогрессом" в 1975 году.

"Переводческую" премию имени Мориса Ваксмахера получила Вера Мильчина за том Бальзака "Изнанка современной истории" (М., Издательство Независимая газета, 2000). Благодаря этой книге вся художественная проза "Человеческой комедии" наконец получила русский эквивалент. Три опуса ("Изгнанники" - рассказ о Данте в средневековом Париже, мистический роман "Изнанка современной истории" и "Монография о парижской прессе") по-русски представлены впервые, а переводы "Случая из времен террора" (палач Сансон в 1793 году) затеряны в малодоступных журналах конца XIX века. К тому же переводчик тщательно откомментировал все тексты. Оглашая выбор, председатель жюри предложил в дальнейшем премировать лишь переводы книг, написанных после Второй мировой войны. Но тут же заметил, что переведенные Мильчиной вещи Бальзака стоило бы переиздавать и во Франции, где их незаслуженно забыли. Ответное слово лауреата строилось на тезисе об интеллектуальном и эстетическом богатстве французской словесности XIX века, ее сопряженности с нашим временем. Оно и не странно. Мильчина всесторонне (как переводчик, комментатор, историк) знакомила отечественного читателя с "Замогильными записками" Шатобриана, трактатами мадам де Сталь, "Россией в 1839 году" Астольфа де Кюстина, прозой Шарля Нодье, увлекательными новейшими работами о французской культуре позапрошлого века (здесь наряду с рецензировавшейся нашей газетой книгой Жерара де Пюимежа "Шовен, солдат-земледелец" должно назвать недавно изданную монографию Мишеля Леруа "Миф об иезуитах. От Беранже до Мишле") - и всякий раз попадала "в точку", не поступаясь академизмом, обнаруживала актуальность "музейных" книг и тем. Мильчинский Бальзак стоит в том же ряду. Особенно "Монография...", где с блестящей язвительностью классифицируются и характеризуются неизменные типы журналистов, публицистов, литературных критиков, а на последней странице сверкает набранная крупным шрифтом аксиома: "Если бы прессы не существовало, стоило бы ее не выдумывать".

Но пресса все-таки существует. Как и литературные премии. Иногда в них - прессе и премиях - даже и смысл есть.

03/12/01

Вспоминая non/fiction

На ярмарке интеллектуальной книги non/fiction, весело гудевшей со среды до воскресенья, были не только тусовки, премии, дискуссии и фуршеты. Были и книги. Много. О всех не расскажешь, но некоторые помянуть нужно.

Роман-идиллия Александра Чудакова "Ложится мгла на старые ступени" вышел в новой серии "Оригинал. Литература категории А" (М., "ОЛМА-ПРЕСС"; составитель серии Борис Кузьминский; художник - Ольга Зирко). Публике он явился (наряду с томом повестей Анатолия Азольского и романом Владимира Шарова "След в след") только на non/fiction. Мы много писали о чудаковском сочинении и после его публикации в "Знамени", и в связи с борьбой за премию Smirnoff-Букер (роман вошел в шорт-лист - посмотрим, что скажет нам жюри послезавтра). Известно, что в редакцию "Знамени" пришло множество писем-откликов, а автор - филолог с международным признанием и блестящий мемуарист - признается: ни одна его работа не имела такого резонанса. (Кстати, после романа стоит перечесть либо прочесть классические книги и статьи Чудакова о Чехове и "вещном мире" русских писателей. По-иному смотрятся. Ну а воспоминания о Шкловском, Виноградове, Бонди непременно надо сложить в книгу - адресованы они отнюдь не только филологам.) В книжной версии роман существенно вырос (появились главы об отроческой любви, об обаятельных мастерах-соседях, о поездке рассказчика к брату деда - священнику, что всего важнее - о маме), но при этом стал еще концентрированней и энергичней. Проступили новые смысловые связи, отчетливее вычертился сюжет "мужания" героя-рассказчика. Что же до сути, то повторю сказанное в рецензии на журнальную публикацию: "Удивительная книга о том, как под большевистским игом сохранилась настоящая Россия, о том, почему мы живы и не утратили чувство свободы, о том, что мы безвозвратно потеряли".

Серия "ОЛМЫ" скоро должна пополниться. Имя автора шестой "оригинальной" книги и ее название держатся в строгом секрете; при этом осведомленные лица заверяют, что сочинитель - литератор известный. Седьмым будет издан недавний лауреат премии Андрея Белого Андрей Левкин, написавший - неожиданно для многих - остросюжетный роман.