И все же главные мелодии общей "симфонии" (или "песни судьбы") Блока и Белого заданы первыми - одновременными - письмами. Тут уже есть неодолимая тяга друг к другу, радостная и пугающая взаимообреченность. Есть ясность блоковской интонации (такой она будет всегда - в приязни и ненависти) и нервное движение Белого, гонящегося за собственными мыслями и чувствами. Сложного, болезненного, "символического" романа пока нет - зерно его уже созрело.

Теперь "роман" опубликован. Прежнее издание было искажено купюрами и тенденциозными - грубо говоря, "антибеловскими" - комментариями. (Надо помнить, какие ветры дули в 1940 году, когда Владимир Орлов впервые опубликовал переписку. Буквально - чудом.) Ныне купюры убраны, 29 писем впервые введены в общий корпус, в приложении напечатана переписка Белого с матерью Блока Александрой Андреевной Кублицкой-Пиоттух, тесно связанная с главным сюжетом книги. Статьи и комментарии члена-корреспондента РАН Александра Лаврова делают понятными как целое диалога поэтов, так и бесчисленные микроскопические намеки, распыленные в плоти писем. Лавров совершил очередной "подвиг Геракла" - за последние десять лет его тщанием изданы Симфонии, воспоминания о Блоке, мемуарная трилогия Белого и его переписка с Ивановым-Разумником. А еще были монография о Белом, комментарии к стихам Блока в академическом собрании сочинений, издание "Взвихренной Руси" Ремизова... Филологический блеск этих трудов поражает не меньше, чем объем "поднятых" материалов, ясность мысли и слога, человеческий такт при соприкосновении с весьма "скользкими" и "пряными" сюжетами. Соприкоснувшись с работой такого уровня, понимаешь всю тщету словопрений об "упадке культуры" и "повреждении нравов". О интеллектуальном напряжении и тревожной красоте публикуемых текстов и говорить не ловко. Без меня ясно. Все-таки Белый, все-таки Блок.

30/10/01

Просто - поэты

"Поэтическая библиотека" издательства "Время" пополнилась книгами Луговского и Кедрина

Владимир Луговской (1901-1957) и Дмитрий Кедрин (1907-1945) не знали славы. Луговского время от времени печатали - при этом лучшие его стихи тонули среди проходных, а иные оставались в письменном столе. Понятно, что и сам поэт виделся одним из многих "цеховых" советской литературы. Стихи Кедрина до читателя почти не доходили (в послесловии дочери поэта к новоизданной книге цитируются впечатляющие документы - и палаческие внутренние рецензии и отчаянные письма Кедрина). Советская идеологическая машина умела приводить к общему знаменателю "рожденных революцией" стихотворцев. Великий соблазн "нового мира" действовал на всех, так или иначе заставляя поэта приноравливать неповторимый голос к победительному оркестру. Луговскому и Кедрину было что приноравливать.

Оба были "мастерами". Оба знали толк в новейшей поэзии, но не испытывали тяги к радикальному эксперименту. Гумилев (воспринятый частью через Багрицкого и Тихонова), Бунин, Ходасевич (несколько "сцеженный", без отчаяния) - общие ориентиры "советских акмеистов". Кажется, еще полшага и мы упремся в Симонова. Но почему-то не упираемся. Предвоенные поэмы Симонова о Суворове и Александре Невском ("культурно" в общем-то сделанные) были востребованы, а стихи Кедрина о русской истории решительно системой отторгались.

И Луговской и Кедрин оказались необходимы в шестидесятые, когда общество ощутило необходимость в "поэзии вообще", мыслящейся при этом как поэзия "разноголосая" и "мастерская". Важно, что "за нас" (а Кедрин и Луговской, конечно, были "за нас") и важно, что не "самодеятельность", не рифмованные прописи. Трагическая судьба Кедрина (в 38 лет он погиб при "невыясненных обстоятельствах", и здесь трудно поверить в случайность) споспешествовала успеху посмертных публикаций. Белый стих и стилистическая раскованность "Середины века" заставляли увидеть в Луговском пропущенного новатора, а его репутация достойного человека и былая "затененность" усиливали эффект. Одержимые стихами мальчики шестидесятых наверняка до сих пор помнят наизусть куски кедринских "Зодчих" и "Приданого" и "Курсантскую венгерку" Луговского. В ту пору не только отроки восхищались этими поэтами. Со временем все больше отступающими в "историю".

Благодаря новоизданным книгам мы, пожалуй, впервые можем оценить масштаб трагедии, героями которых Луговской и Кедрин. Трагедии, которая называется "нормальный поэт в тоталитарном мире". Гений выдержит все (пока его не убьют) - в "сталинских" стихах Пастернака и Мандельштама жив дух свободы. Приспособленец приспосабливается (пока его не убьют) - и здесь нет речи о поэзии. Луговской и Кедрин не просто писали стихи (подчас слабые, компромиссные, вымученные) - они были поэтами. Дорогого стоит.

02/11/01

Мавки с ангелами

Литературу нынче принято делить на fiction (существующую, якобы, по инерции и лишенную всяких перспектив) и non-fiction, открывающую невиданные горизонты. Кому нужны сказки про выдуманного Иван Иваныча, когда о всяком реальном Петре Петровиче можно та-а-акое порассказать! Закачаешься - особенно, если про Петра Петровича что-то прежде слышал. И даже не обязательно про самого Петра (его можно в Павла переименовать, а в ином случае - даже и выдумать) - достаточно всяких там знакомцев, соседей, собутыльников, полуопознаваемого антуража и контекста. Достаточно "правдоподобия", взращенного на намеках и подмигиваниях. Равно годятся "экзистенциальные" откровения, архивные разыскания и "суровые свидетельства очевидца". Главное - была бы интонация правильной - "доверительной", чуть льстящей читателю (в том числе - имитацией искренности), местами - растерянной (да как же все это случилось?) и неуклонно подчеркивающей "особость" повествователя, что знает та-а-кое. Это - знакомая всем нам в быту интонация сплетни, и она, похоже, недурно котируется на литературном рынке.

Я не знаю, писала ли Фаина Гримберг героиню своей повести "Мавка" ("Знамя", N 10) "с натуры" или "из головы выдумала". Может, и выдумала таинственную красавицу-полуцыганку вкупе со всеми ее родственниками, свойственниками и поклонниками, стихами, обучением в Литературном институте, замужествами, лесбийскими восторгами, наркоманией, "жизнью втроем" (с повествовательницей и первым возлюбленным) и самоубийством. Может, все это "художественное обобщение", а сама Тата Колисниченко, мавка (русалка в украинском фольклоре) - "символический образ". Дело не меняется - при желании можно в мирок столичных литераторов прописать хоть Красную шапочку, хоть Соловья-разбойника. Повесть Фаины Гримберг дышит сплетней, имитирующей "высокую легенду" о волшебном существе, что не подчиняется "человеческим законам". Запах Центрального дома литераторов и писательского квартала у метро "Аэропорт" ощущается раньше, чем возникают (а куда без них!) эти ароматные объекты. И "милый" заштатный украинский городок Татиного детства, и богемная жизнь в московских дворницких, и халявная роскошь, и "страсти роковые" тоскливо предсказуемы, ибо все это "упаковочный материал" для банальной истории об очередной "беззаконной комете в кругу расчисленных светил". И это вовсе не Тата, а "нежная и удивительная" рассказчица, в свою пору пленившаяся мавкой, а ныне вышедшая замуж за мавкиного избранника. Сюжетные пряности, конечно, вещь важная, но сверхзадача - представить во всей красе драгоценное "я" сплетницы. Разглядевшей (и/или выдумавшей) "чудо", "сохранившей" его в душе и рассказавшей о нем на языке интеллигентской кухни.

Почти так же дело обстоит с документальной повестью Александра Ласкина "Ангел, летящий на велосипеде" ("Звезда", N 10). Здесь на роль "беззаконной кометы" подряжена Ольга Ваксель, адресат нескольких гениальных стихотворений Мандельштама. Поэт, узнав о самоубийстве былой возлюбленной, спрашивал: "Возможна ли женщине мертвой хвала?" Не зря тревожился. Облако сплетни давно окружает Ольгу Ваксель, и ласкинское обращение к архивным материалам его не развеяло. Впрочем, теперь воздано и самому Мандельштаму и - без этого уж никак нельзя! - Надежде Яковлевне. Разобраться по сочинению Ласкина в "событиях" довольно трудно ("художественно" автор работает - с отступлениями, цитатами и разбегом ассоциаций), да это и не входит в задачу Ласкина. Он ведь не об Ольге Ваксель пишет - о "Лютике" (домашнее имя героини, постоянно склоняемое сочинителем), об "ангеле на велосипеде", о нераспознанном (никем, кроме Ласкина) чуде. Тоже своего рода "мавка" - и суицид кстати пришелся. И опять романтические банальности приправлены бытовой парфюмерией. И опять всего выразительней фигура сплетника - ироничного, быстрого в суждениях, всепонимающего. Успевающего напоследок сказать свое веское слово о треклятом "литературном бомонде". (Гримберг тоже буфеты ЦДЛ отобразила - со знанием дела.) "Вот - Александра Маринина, это - Фридрих Незнанский... Генри Миллер, зарубежный гость... Официантка так спешит к нему, словно рассчитывает не на чаевые, а на орден". Это метафора такая. Дескать, издают попсу, а не пронзительную и трепетную сплетню (тьфу, документальную повесть) об ангеле на велосипеде. И ведь в своем Ласкин праве - пишет он не хуже Незнанского. И не лучше.

Надышавшись парами сплетни, поневоле становишься мнительным. Недобро напрягаешься от рубрики non-fiction, вздрагиваешь, увидев мемуары статусного интеллектуала, поеживаешься, принимаясь за статью, трактующую биографию классика. В общем-то зря. Серия рассказов Михаила Гиголашвили о судьбах дезертиров (или мнимых дезертиров) из Чечни, что ищут убежища в Германии ("Дезертиры. Повесть в письмах" - "Знамя") написана резко, колоритно и умно. Автор, подрабатывавший переводчиком на "интервью" (допросах) беженцев, сумел много поведать и об их человеческих трагедиях и о проблемах Германии, изнемогающей под напором эмигрантов со всех концов мира. Весьма информативен очерк Александра Никитина и Нины Катерли "Дело Никитина" ("Звезда"; один из авторов и герой "Дела..." - эколог, обвинявшийся в государственной измене, а ныне оправданный). "Вспышки" Сергея Юрского ("Октябрь", N 10) - нормальные воспоминания крупного актера. (Предыдущие главы книги тоже печатались в "Октябре", полностью "Вспышки" будут изданы "Вагриусом". Напрашивается сопоставление книги Юрского со сходными по жанру и темам сочинениями другого выходца из БДТ, Владимира Рецептера. Его "романизированные" воспоминания недавно печатались "Знаменем", тут "Вагриус" книгу уже выпустил.) Рискованная по теме статья Натальи Ивановой ("Собеседник рощ" и вождь", об отношениях Пастернака и Сталина - "Знамя"), возможно, и спорная, но уж никак не сплетническая.

Есть несколько познавательных материалов. Статья Дмитрия Травина "Французская модернизация: через две империи, две монархии и три революции" ("Звезда") конструктивно дополняет "новомирскую" работу Юрия Каграманова (ее мы рекомендовали вниманию читателей две недели назад). Экономист Владимир Попов поет вдохновенный гимн современному Китаю ("Три капельки воды" - "Знамя"), но его восторги смотрятся несколько иначе при свете Нобелевской лекции Гао Синцзяня, литературного лауреата 2000 года ("Право литературы на существование" - "Звезда"). Даже Михаил Задорнов в "Фантазиях сатирика" ("Октябрь") выходит несколько раз за рамки своего эстрадно-обличительного всезнайства.

Что же до словесности, то, увы, - мавки с ангелами. Рассказ Асара Эппеля "Дробленый сатана" и "Дневники существований" Равиля Бухараева ("Знамя") без труда вписываются в будущие собрания сочинений их авторов. Из общежурнальной стиховой глади несколько выбиваются юбиляр (70 лет) Глеб Горбовский ("Звезда"), Виталий Пуханов ("Октябрь") и Геннадий Русаков ("Знамя"). Памфлетную пьесу Анатолия Наймана "Жизнь и смерть поэта Шварца" ("Октябрь") считаю огорчительной неудачей и не советую читать тем, кто любит и ценит незаурядного писателя.

А "Знамя" открывается подборкой Андрея Вознесенского - там все больше про шар-пеев.

02/11/01

Все яблоки, все золотые шары

Определились соискатели премии Андрея Белого и Малого Букера

Снега в Москве пока нет, но предновогодний запах уже чувствуется. Во всяком случае литераторами, у которых зимние праздники устойчиво ассоциируются с раздачей разнообразных призов. В декабре-январе пойдет гонка: Букер, Антибукер, Дебют, годовые премии журналов, "новомирская" премия имени Юрия Казакова за "рассказ года" (по слухам, должна народиться и награда за "повесть года" - она будет носить имя Ивана Петровича Белкина), шорт-лист премии Аполлона Григорьева... Откроется же марафон в самом начале декабря, на ярмарке интеллектуальной книги Non fiction, когда станут известны лауреаты премии Андрея Белого и Малого Букера. Ныне названы соискатели этих наград.