Обсуждение премиальных сюжетов у нас не обходится без слов-символов - "номенклатура", "деньги", "тусовка", "независимость". Когда в 1978 году питерский литературный андеграунд изобрел премию Андрея Белого, она (символический рубль и бутылка водки) мыслилась абсолютно свободной. В какой-то мере такой и осталась - если, конечно, не помнить о феномене "обратного общего места", кружковой замкнутости и претензиях на "гамбургский счет", исключающих какое-либо внимание к "чужому". На деле среди прежних лауреатов и соискателей награды есть "живые классики авангарда" и графоманы; были в истории премии настоящие открытия, а иные фигуранты литературного процесса попадали в престижный ряд за компанию либо "красивые глаза". Примерно такая же картина и сейчас. Нет охоты обсуждать, кто лучше пишет стихи: Шиш Брянский или Дмитрий Голынко-Вольфсон - оба раскручены. Как и остальные поэты-соискатели, из которых наибольшие симпатии вызывает Мария Степанова (сборники "Песни северных южан" и "О близнецах"). Из соискателей-прозаиков самый известный (по заслугам) - Андрей Левкин ("Цыганский роман"), самый расславленный - Михаил Елизаров ("Ногти"), самая "номенклатурная" - А. Нуне ("После запятой" - скучнейший опус о посмертном бытии - был издан "НЛО" с заливистым гимном-предисловием главного в России литначальника Андрея Битова). Самый же яркий - израильтянин Александр Гольдштейн, автор надрывного и изысканного, спрятанного в эссеистической оболочке, исповедального романа "Аспекты духовного брака". Ну а интеллектуалы-гуманитарии все как на подбор - кто ж не знает Екатерины Деготь, Бориса Дубина, Валерия Подорогу или Андрея Зорина? Впрочем, питерский акцент премии может способствовать успеху незаурядной книги Елены Рабинович "Риторика повседневности", чему можно будет порадоваться.
"Малый Букер" - премия денежная (ныне - 4 000 долларов), спонсируемая английским русофилом Френсисом Грином, что рассекретил свою анонимность как раз в тот момент, когда команда отечественных интеллектуалов, занятая малобукеровскими делами, вдрызг рассорилась с Букеровским комитетом. (За "независимость" боролись. А также против "номенклатуры".) "Букеры" развелись в прошлом году - с меньшим шумом, чем многим тогда мечталось. Ныне Малый Букер (в разные годы им награждались провинциальные журналы, малые издательства, эссеисты, мемуаристы и проч.) повернулся к переводчикам с английского. Что и славно, ибо таковых у нас много, а спецпремии для них (в отличие, скажем, от толмачей-галломанов) нет. На премию претендуют такие мастера, как Сергей Ильин (составивший имя переложениями английской прозы Набокова) и Виктор Лапицкий. Пикантность сюжету придает участие в конкурсе Марии Спивак, чей вывешенный в Интернете перевод эпопеи о Гарри Поттере не только опережает русскую печатную версию, но и существенно ее превосходит. Что, впрочем, ни мало не смущает издательство "Росмэн", владеющее правами на сагу о школе волшебников и действующее по бессмертному принципу героя Джерома К. Джерома - "Сити и не такое сожрет". Конечно, "Росмэну" никто не указ, но победа Спивак станет отличным новогодним подарком не для одной только переводчицы. Будет, будет детвора веселиться до утра. А там и другие премии поспеют.
13/11/01
После бала
В России издана "Повесть о пустяках" Юрия Анненкова
Юрий Павлович Анненков (1889-1974) был замечательным художником. В 1918 году он создал сюиту иллюстраций к "Двенадцати", идеально соответветствующую кощунственно-музыкальному, метельно-раешному, завораживающему духу блоковской поэмы. В 1922-м появились анненковские "Портреты" - альбом, в котором неповторимые индивидуальности "моделей" складываются в блистательное и гротескное "целое", выразительное свидетельство о строе и сути русской культуры первых пореволюционных лет. Любая из этих работ обеспечила бы Анненкову место в истории искусства.
Но люди революции (а Анненков, несомненно, был таковым) не могли довольствоваться одним - пусть безусловным - шедевром. Подхваченные холодным и колючим, по блоковскому слову, "веселым" ветром истории, они торопились жить и действовать. Анненков оформлял театральные спектакли, устраивал грандиозные уличные действа, сочинял статьи-манифесты, стихотворствовал, был, что называется, тысячеискуссником и весьма компанейским человеком. Жил полной жизнью - на пиру во время чумы. К счастью, художнику удалось своевременно покинуть тот лихорадочный и зловещий карнавал, одним из вдохновенных организаторов-распорядителей которого был он сам. Анненков уехал из России в 1924 году. Думал - на время, оказалось - навсегда.
"Эпилог застает Коленьку Хохлову в Париже <...> Коленька завтракает в ресторанчике "Дарьял", ест борщ, пожарские котлеты и клюквенный кисель из красного вина. Хозяйка, в лимонных кудлашках, щебечет Коленьке:
- Приходите почаще: у нас всегда собираются артисты, шоферы, полковники..." Коленька Хохлов - автобиографический (и центральный) персонаж "Повести о пустяках", анненковского сочинения выпущенного в свет берлинским издательством "Петрополис" в 1934 году (автор укрылся за псевдонимом "Б. Темирязев"), а ныне републикованного в питерском Издательстве Ивана Лимбаха тщанием тартуского историка литературы Александра Данилевского. И семидесяти лет не прошло, а мы уже можем читать клочковатую, насмешливую а, по сути, надрывно слезную повесть о страшных пустяках, убийственных мелочах, марионетках, арлекинах, скоморохах, тенях...
"Петербург, угасавший на протяжении этой повести, окончательно должен перейти в воспоминание. В своем непостижимом архиве память сохранит мертвенный отпечаток города, пропавшего в тумане. Туман уплотняется, заволакивает раненные фасады, штукатурку, шелушащуюся, как после кори, горбы мостов, истерику растопыренных сучьев, слезы водосточных труб. Туман скрывает также зеленую поросль, что пробивается сквозь мостовую, - булыжины лежат в зеленой оправе. Бесцветные, призрачные тени - нэпман, красноармеец, священник, милиционер, матрос, профессор химии, Анна Ахматова - идут, утопая ногами в пеленах тумана, между землей и небом, - контуры, бесплотные очертания людей, домов, чугунных решеток, коронованных всадников, министерских подъездов, трамвайных столбов. Туманы, улицы, медные кони, триумфальные арки подворотен, Ахматова, матросы и академики, Нева, перила, безропотные хвосты у хлебных лавок, шальные пули бесфонарных ночей - отлагаются в памяти пластом прошлого, как любовь, как болезнь, как годы..."
Ну и о чем тут еще говорить? О том, что в кинематогрфическом калейдоскопе Анненкова уместилось кровавое российское лихолетье (от вступления в Первую мировую до 1924 года, когда автор-герой пустячной повести ускользнул в Европу, а Россия перешла в "гадательный период" - оставшиеся гадали на тему "если бы Ленин был жив")? О том, что сквозь пляску теней видятся реальные события, лица, судьбы, дотошно распознанные и воссозданные внимательным и умным комментатором? О том, что Анненков сделал во Франции блестящую карьеру кинохудожника, получил в 1954 году "Оскара" за костюмы к фильму "Мадам де ***", а в 1966-м свел воедино свои мемуарные очерки, "литературно проиллюстрировал" давние портреты современников? ("Дневник моих встреч" в посткоммунистической России издавался, но, увы, без должного комментария. Будем надеяться, что Александр Данилевский исправит эту ситуацию.) О том, что "Повесть о пустяках" выросла из петербургского мифа, что текст ее пестрит отсылками к Пушкину, Гоголю, Достоевскому, Белому, Блоку и вступает в незапланированную, но естественную перекличку с другими квазимемуарными фантасмогриями, писавшимися и "здесь" ("Сумасшедший корабль" Ольги Форш, романы Константина Вагинова, "Мужицкий сфинкс" Михаила Зенкевича) и "там" ("Петербургские зимы" Георгия Иванова)? О том, что как бы случайно вспыхнувшее на последних страницах имя Ахматовой пророчит рождение "Поэмы без героя"? О том, что нынешнее издание обильно иллюстрировано рисунками Анненкова? Все это важно - и все это пустяки.
А как иначе-то? Неужели плакать? "Последний домовой Петербурга", неназванный по имени, но легко угадываемый Михаил Кузмин, купив папиросы, возвращается - по лестнице с заплесневелыми амурами и бегущими на водопой крысами - домой, подходит к роялю и...
Если завтра будет солнце - / Мы на Фьзоле поедем./ Если завтра будет дождь,/ То карету мы наймем. // Если денег будет много - / Мы закажем серенаду./ Если денег нам не хватит - / Нам из Лондона пришлют. // Если ты меня полюбишь - / Я тебе с восторгом верю./ Если не захочешь ты,/ То другую мы найдем. Ну а Анненков уже в Париже. С артистами, шоферами, полковниками...
15/11/01
Мертвый лес
162 литератора под одной обложкой
В рассказе Честертона "Сломанная шпага" отец Браун размышляет: лист прячут в лесу, если нет леса, его сажают, а коли нужно спрятать мертвый лист, сажают мертвый лес. Логика мудрого священника позволяет ответить на вопрос: где должно спрятать поэта? Разумеется, в антологии. И чем больше будет там страниц, текстов, имен, тем надежнее укроется неповторимая личность.
У изданной "НЛО" книги "Нестоличная литература. Поэзия и проза регионов России" альбомный формат (22х29) и соответствующий объем (74 условно-печатных листа). В ней представлено 162 автора из 49 населенных пунктов. Ясно, что в такой толпе непременно должны найтись одаренные (а может быть - и весьма одаренные люди). Не менее ясно, что в истории русской словесности не найти момента, когда одновременно работало бы столько ярких сочинителей.
Не знаю, сколь плодотворен стародавний принцип "Алло, мы ищем таланты" в родной ему сфере масскульта (и здесь, признаться, сомнения гложут), но твердо уверен, что для литературы (и литераторов) он губителен.
В 1954 году Пастернак писал сыну: "... Пожелание Маяковского, чтобы поэтов было много и разных, или возня Горького с молодыми литераторами, учреждение литературных институтов, воспитывание кадров и прочая, совершенно не понятно мне <...> Это так же странно, как думать, что много богов во много раз лучше, чем один бог, или что чем больше будет отцов у человека, тем лучше. Мало ли что можно пожелать? Например, если бы на деревьях росли жареные сосиски, это, наверное, было бы очень удобно, но едва ли земля выиграла, если бы вся превратилась в кухмистерскую".
Здесь есть неистовость гения, которому земные законы не писаны, но есть - при всех само собой разумеющихся оговорках - и истинная любовь к искусству. Всегда - личностному. Принять вполне императив Пастернака значит остановить "литературную жизнь" (и сам поэт следовал ему отнюдь не всегда). Отказаться от Пастернакова императива вовсе, сделать жесткую ставку на "хороших и разных" значит насадить "мертвый лес", за которым - при всем желании - не увидишь живых "деревьев".
Советские талмуды коллективных "Дней поэзии", конечно, позволяли "протаскивать" в печать настоящие стихи, нежелательным авторам которых ставили мощные препоны в журналах и издательствах. Не случайно взошли они в пору оттепели. Но, с другой стороны, эти же стихохранилища невольно (а при иных составителях - очень даже "вольно") отучали читателя от личностного диалога с поэтом. У Ошанина - в рифму, у Цыбина - в столбик, у Доризо - с размером, у Софронова - метафоры - ну и у какого-нибудь там Чухонцева-Кушнера-Тарковского-Окуджавы - тоже все так.
Скажут, что выходят же антологии поэзии классической. Но, во-первых, еще вопрос так ли они хороши? (Помнится, после издания "Строф века" поэт Алексей Пурин назвал сей волюм "царь-книгой". По аналогии с другими гигантами - не стреляющей царь-пушкой и не звонящим царь-колоколом.) Во-вторых же, там мы имеем дело с более или менее устоявшимся каноном, знаем - хоть в какой-то мере - имена авторов, можем осмысливать (и оспаривать) стратегию составителя. Там возможны новые смысловые оттенки, здесь - при встрече с неизвестными - господствует тотальная нивелировка.
И не помогает волшебное слово "провинция" - дескать, "малым сим" издание споспешествует. Нынче саратовскому или челябинскому молодому автору так же трудно (или легко), как его столичному собрату. Сборники выходят не только в Москве и Питере. А что тиражи мизерные (1000, а то и 500 экземпляров), так и у москвичей не больше. (Не говорю о том, что такими же тиражами издавались Блок или Ахматова.) И чем-чем, а столичным чванством давно в нашей словесности не пахнет. Скорее напротив - все больше пахнет агрессией провинциалов. Что у "нутряных" национал-большевиков, что у продвинутых постмодернистов. Не случайно все лучше находящих общий язык - в частности, матерный.
Но это, как говорится, другая история. Не о вкусах мы спорим. В конце концов, может, и свершилось чудо чудное, диво дивное - народилось на Руси 162 гения. Так издайте их по-людски. Чтобы можно было лица разглядеть. А если нужна вам Выставка достижений литературного хозяйства, а не поэзия, "проект", а не писатели с их неповторимыми судьбами и интонациями, то тогда, конечно - громоздите Пелион на Оссу, тратьте спонсорские деньги на "братские могилы", раздавайте премии за малолетство, болтайте про "единое культурное пространство" и очередное "потерянное поколение". Только не надо выдавать это за подвижническую заботу о провинциальных (столичных), молодых (пожилых) литераторах. Проект и есть проект. Дело авторское. Единственное имя, которое наверняка всплывет во всех разговорах о "Нестоличной литературе", это имя составителя, насадившего сей "мертвый лес", воздвигшего "огромный памятник себе". Полагаю, вполне сознательно и расчетливо. Ровно по этой причине имени его и не называю.