В "Новом мире" (N 10) качественно представлены публицистика и культурология. Эссе Рустама Рахматуллина "Облюбование Москвы" (философствующее краеведение) радует теплотой тона, изяществом сопряжения "далековатых идей" и милой "завиральностью" (миф есть миф). Информативна статья Евгения Рашковского "Историк Михаил Гершензон", хотя недавно изданный четырехтомник Гершензона стоило бы обсудить детальнее. Заставляет думать Юрий Каграманов ("Panta rhei. Заметки о связи времен"). Да и памфлет Валерия Сендерова "Абнегистская революция: волевой выбор или перст судьбы" душу греет. (Зря только автор, полемизируя с недавними "манифестами" Михаила Эпштейна, говорит о кризисе постпротестантизма. Кризис, может, и есть, только Эпштейн к нему касательства не имеет. Как не имел касательства к православию, когда - лет 25 назад - вещал о святой русской литературе и западной пагубе.)

Что до прозы, то имеется окончание романа Александра Мелихова "Любовь к отеческим гробам", о коем говорилось в предыдущем обзоре. К тому же из анонсов "НМ" ясно, что грядет "Чума" - еще один роман Мелихова.

Есть и магнит попритягательней - рассказ Владимира Маканина "Однодневная война". Как и в случае с "Кавказским пленным", написанным в канун первой чеченской кампании и увидевшим свет "под грохот канонады", Маканин "угадал" - поспел с рассказом о мировой войне к нашей "веселенькой" осени. Правда, война "не та" (у Маканина сшиблись две сверхдержавы) и рассказ "не про то". Маканин пишет очередную притчу об одиночестве (на сей раз состарившихся экс-президентов России и США) и свирепости масс, что сладострастно виноватят и травят былых вождей. Притча не нова, а аллюзионные приправы (в ждущих суда отставниках распознаются Путин и Буш-младший) не слишком ее ароматизируют. Скорее, напротив. А так - Маканин: пульсирующий синтаксис, нервные ремарки в скобках, точные детали, ироничная злость и ирония над этой злостью. Ночь за окном. Многим понравится.

23/10/01

Плачут не мачо. Плачем мы

"На самом деле чуть не половина моих приятелей умерли еще до того, как им исполнилось тридцать... В этом году тридцать исполняется мне. Понятия не имею, как так получилось". Это авторская исповедь с задней обложки "романа" Ильи Стогоff'а "Мачо не плачут", выпущенного несколько месяцев назад питерской "Амфорой" в серии "Поколение Y". Недавно под той же маркой увидело свет новое творение Стогоff'а - "документальный роман" "Революция сейчас". Там завлекалочка тоже милая. "Кто-то из них прилюдно делал секс с буржуйскими дочками. Кто-то резал уши азербайджанцам. Один взрывал дворцы и американские посольства, другой - синагоги, третий приемную ФСБ. Все они сегодня либо сидят, либо мертвы... Но до тех пор, пока жив хоть один из них, все продолжается. Потому что эти парни и есть - революция сейчас!"

Приятелей Стогоff'а жалко. Я, слава Богу, не мачо. И хотя о том, что, на погосте живучи, по всем не наплачешься, знаю давно, так же давно не могу с этой пословицей примириться. Да, сами себе стезю выбрали, но ведь живые же люди были. В отличие от стогоff'ских персонажей и повествователя, чьи "страдания" сладострастно живописуются в "романе" - цикле однообразных, кое-как сцепленных, историй о пьянках, драках, клубах, "бабках", разборках, баньках, газетной поденке, голодухе, музоне, шлюхах, косяках, жратве, братве и полных улетах. А также о том, как герой "делает секс", мучается своим "уродством", взыскует любви и мечтает о буддийском благорастворении. Хочет Стогоff одного - невыполнимого: чтобы его (а заодно и "поколение") поняли и пожалели. Разглядели в "мерзкой плоти" циничного журналюги бессмертную душу.

Бессмертная душа (равно возможность ее загубить) у Стогоff'а есть. Его книги демонстрируют совсем другие "отсутствия". Нет у их автора писательского дара. Нет никакого "поколения Y". И - соответственно - нет лиц и душ у стогоff'ских персонажей. Они - с их кайфами и истериками, халтурой и "избранничеством", пьянством на халяву и швырянием полутыщи баксов за вечер - коллекция похожих друг на друга манекенов. Таких не пожалеешь.

В финале "Мачо не плачут" (вы же понимаете, тут "трагическая ирония" - только у "мачо" и есть право реветь в три ручья) герой выясняет отношения с Буддой: "Если на свете есть ад, то я знаю, что это такое. Но ты-то! Ты-то сделал хоть что-нибудь, чтобы вытащить меня отсюда?! Я в аду, а ты - в нирване. Супер получилось! И кто после этого из нас двоих хороший?! <...> Я барахтаюсь в этом говне каждый день. Мы все барахтаемся. Вот ты - принц Сиддхарта Гаутама Шакьямуни. Ты родился царем. Но я-то - нет! Не родился! Мы - рабы, рабы - мы. Родись в свинарнике. (Христос, кстати, родился в хлеву. - А. Н.) Попробуй заработать на хлеб своими руками. (На хлеб? Или на роскошные кабаки? И при чем тут руки? Зарабатывает Стогоff писательством, а пишет - левой ногой. - А. Н.) Пообщайся с потными и грязными людьми, а? С блядями, предателями и подонками. И попробуй остаться чистым? Можешь?" Не знаю, чего тут больше: невежества (с кем же общался Сын Божий? да и Будда не во дворце жизнь провел) или наглой демагогии, ненависти к миру или экстаза неподсудности (за "свинарник" отвечают девка, крутанувшая динамо, кореш, не оставивший глоток пива, редактор, платящий мало денег, пацан, кинувший на штуку баксов, менты, депутаты и Господь Бог - кто угодно, кроме "мачо"), "крутизны" или холуйского вымогательства. Ты - добрый, тогда - дай. А я - схаваю. А не дашь - харкну. Я сифилисный! Или ножичком полосну. Что ж ты, мент поганый, так больно дерешься. У меня журналистское удостоверение есть, и девушка к богатому жлобу ушла.

Вся "Революция сейчас!" (оставим в стороне хаотичность в подаче "материала", часто взятого из вторых и третьих рук) держится на двух посылках: а) в новой России дела "красных" и "коричневых" террористов сфабрикованы либо спровоцированы подлой охранкой; б) у нас все готово к революционному террору. Это противоречие только для филистеров (вроде меня). А "продвинутым" - нормалек. Мы маленькие дети, нам хочется гулять. Не трогайте нас! Отвалите бабок и отваливайте! Ждите, когда мы, схрумкав отступное, двинемся могучим ураганом. Под ваши же песни о попрании свобод и тоталитарном режиме. "Если так пойдет дальше, то не факт, что через год у моей "Революции" останется шанс дойти до читателя". Эй, защитники прав человека, маленьких опять обижают! Подтянитесь! Найдите, наконец, управу на ментов, жлобов, скотов и Господа Бога!

Не органы я защищаю. И совсем не хочу сказать, что нет в России проблемы молодежного экстремизма или что решается она разумно. Я о другом - о "документальном романе" Стогоff'a, который проникнут тем же истероидным и эгоцентричным инфантилизмом, что и его "роман" просто. Обсуждение реальной проблемы здесь лишь способ говорить о "своем". То есть - о тусовочном. О том, что всегда тревожит любителей, извините уж, "и рыбку съесть и на елку влезть". Мы свободные, злые, красивые, ненавидящие вашу жизнь, заквашенную на башлях, карьерах и лжи, но мы "жалаем" трескать икру в ананасах, снимать роскошных телок, ездить на шестисотых и крушить зеркала в ресторациях. Выборы - ложь, но работа на выборах - кайф (долларовый). Девка - стерва (к богатеям липнет, а схлопотав по мордасам, фортеля выкидывает), но я же ее люблю. Я уродец (не во дворце родился), но я хороший. Я яппи, но я хиппи. Я мачо, но я плачу. И вообще у меня ребенок родился.

Стогоff'ский герой в финале о ребеночке вспоминает и "домой" собирается. (Подано все с "толикой горечи". Купленного для дитяти слона слезливый богоборец где-то потерял по пьяни.) В "Притоне просвещенных" Анастасии Гостевой (М., "Вагриус") героиня, выяснявшая на протяжении 30 печатных листов, хиппи она или яппи, а также где и с кем ей лучше жить (в России или в Америке? с роковым избранником или с правильным партнером?), в последнем абзаце (испытав просветление; понятное дело - в Индии) сообщает, что УЗИ ей сулит мальчика. В прошлогоднем "культовом" романе Сергея Болмата "Сами по себе" (о нем см. "Время новостей" от 15 сентября 2000) все стрелялки-догонялки вершились шевелением младенца Иосифа. Еще во чреве матери поставленного на правильную наркотическую стезю. У Гостевой герои тоже к психоделическим высотам летают. Правда, в поисках высшей гармонии, а не простого кайфа, как в "Сами по себе". Ну да ведь это взаимозаменяемо - рыдающий над жертвами героина мачо Стогоff'а тоже любит с Богом погутарить да и кайф словить не прочь. У бегущего, задрав штаны, за комсомолом Василия Аксенова (новейший роман "Кесарево свечение" - М., "Изографус", "ЭКСМО-Пресс") "хиппи-яппистые" герои (разом диссиденты, плейбои, бизнесмены, хранители "вечной любви", развратники, спасители человечества и, что сверхважно, почитатели Аксенова), пройдя огонь, воду и медные трубы, тоже, дабы истинно новую жизнь стяжать, дитятком обзаводятся. (Тут, впрочем, мифологичности и сложности для чудесное дитя исчезает, а герои доживают до глубокой старости и обзаводятся клонами.) Господи! И у Михаила Бутова в "Свободе" (книга совсем иного уровня!) улыбка младенца преображала героя. И у благолепного Алексея Варламова в "Рождении" заглавное событие освобождало персонажей от мук и заблуждений. Хорошо-то как! Новый день занимается, жизнь продолжается, дом обретается, Божья благодать нисходит... За наши боль и слезы нам все простится. Нам обязаны простить. Господь, близкие, старшие товарищи, правоохранительные органы...

Господь, по безграничному милосердию Своему, может, и простит. И близкие наших "мачо" Его о том молить будут. Старшие товарищи свои игры сыграют: кто-то репутацию "все еще молодого" укрепит, кто-то мазохистскую страсть к поискам "сермяжной правды" и умилению перед "новым человеком" (вечным хамом) удовлетворит, кто-то порадуется, что и "молодым" близко его давнее credo - "все в дерьме, а я в белом фраке", кто-то на "моде" башлей наварит... За правоохранительные органы не поручусь. Зато гарантирую кайф тех, кто любит читать "про себя", находить в книге индульгенцию и удовлетворенно думать: "И я бы так смог". Так - смог бы.

Не простит вменяемый читатель. Не простит литератора Стогоff'а и ему подобных. Не простит, ибо знает, что людям - любого поколения и возраста - бывает больно. Что рождение ребенка - счастье и крест (а не разрешение всех проблем). Что искусство - поиск, а не подгонка эгоцентричной истерики под романтические шаблоны. Что умельцы одновременно "хавать", "богоборствовать", хамить и грезить о вышнем завелись задолго до выдуманного "поколения Y". Что инфантилизм постыден. Что каждому делу - включая писательское - учиться нужно.

26/10/01

Так жили поэты

Впервые полностью издана переписка Андрея Белого и Александра Блока

В выпущенном московским издательством "Прогресс-Плеяда" томе большого формата 600 с лишним страниц. Или - 38, 4 печатных листов.

Переписываться Андрей Белый и Александр Блок начали до личного знакомства..3 января 1903 года Блок обращается к "многоуважаемому Борису Николаевичу": "Только что я прочел Вашу статью "Формы искусства" и почувствовал органическую потребность написать Вам. Статья гениальна, откровенна. Это - "песня системы", которой я давно жду. На Вас вся надежда..." И далее о музыке, мистике, религиозном понимании действительности и прочих "последних вопросах". Письмо было откликом не только на статью Бориса Бугаева (подлинное имя Андрея Белого) в декабрьском номере "Мира искусства", но и на недавно изданную "Симфонию" Белого - художественный манифест, глубинно созвучный духовному настрою Блока. Днем позже (разумеется, еще не получив письма из Петербурга) Белый адресуется к "многоуважаемому Александру Александровичу". Покружив меж эпистолярных приличий ("Я затрудняюсь - о чем мне писать? Важно не то, с "погоды" или "непогоды" я начну...") и ламентаций о преодолении субъективизма, Белый формулирует: "Значит существовало то, что заставляло начать бред среди бела дня. Значит, возможно общение друг с другом из "бессмертных далей".

Легче дышать.

Веселей путь. Не чувствуешь себя таким одиноким. Проверяешь себя. Проверяешь других. Просишь помощи. Советуешься. Помогаешь.

Не знаю, это ли внушило мне мысль так прямо обратиться к Вам - но мне приятно ближе узнать Вас.

Вот и Ваши стихи.

Они мне знакомы. Как-то лично заинтересован ими, пристально читаю - не потому ли что есть в них что-то общее - общее, неразрешенное? Точно мы стоим перед решением вечной задачи, неизменной... и чуть-чуть страшной".

Много всякого-разного случилось до августа 1921 года - до смерти Блока. (Последнее письмо Белого датировано 12 марта 1919 года; здесь восторженно оценивается очерк "Катилина" - одно из самых "музыкальных", революционных и страшных творений Блока.) Перипетии "дружбы-вражды" (без этой формулы не обходится, кажется, ни один разговор о наших поэтах) были несколько раз (и по-разному) описаны в мемуарах Белого. Иные эпизоды их истории отразились в шедеврах героев - "Балаганчике" (похоже, и в "Розе и кресте") Блока и "Петербурге" Белого. Было мистическое единство юности и резкое духовно-идеологическое расхождение ("по-символистски" вписанное в любовный треугольник). Были вызовы на дуэли, примирения, годы "отдельного" существования, экстатические "Ты" и оскорбительные "милостивый государь" в обращениях. Было обретение согласия - под кроваво-метельную музыку революции.