В 1921 году, когда с Гражданской войной было "как бы покончено", когда была залита кровью кронштадтская попытка сломать крепостное право комиссародержавия и вернуть власть советам, когда еще дышало (но было уже обречено) могучее тамбовское крестьянское восстание, когда срочно измысливался НЭП, появлялись "новые буржуи", а недавние красные герои уверенно превращались в "новых господ", - так чувствовали многие. В июне-июле были написаны "Искушение" Ходасевича (И революции не надо!/ Ее рассеянная рать/ Одной венчается наградой,/ Одной свободой - торговать) и "О дряни" Маяковского (Утихомирилась буря революционных лон./ Подернулась тиной советская мешанина./ И вылезло/ из-за спины РСФСР/ мурло/ мещанина). Об эту пору Ходасевич еще надеялся одолеть "искушение"; Маяковский с переменным успехом заклинал свой ужас до самой смерти, пытаясь заменить любовь к революции верностью большевистской партии; много лет спустя, уже зная цену революции, Пастернак в "Докторе Живаго" назовет НЭП "самым подлым" советским периодом. Смерть Блока означала победу пошлости, возвращение "на круги своя", какового сам поэт революции страшился и в метельном 1918 году, проклиная "старый мир" в "Двенадцати", негодуя на фортепьянное треньканье за стеной ("отойди от меня, сатана, отойди от меня буржуа") и набрасывая строки "Русского бреда" (...там и тут/ В кучу сбившиеся тупо/ Толстопузые мещане/ Злобно чтут/ Дорогую память трупа).
Расстрел Гумилева резко менял перспективу. Гумилева убило вовсе не "отсутствие воздуха" - он-то жил и дышал свободно. Его убили большевики, потому что расстрельный список надлежало украсить именем большого (и влиятельного в молодежной творческой среде) поэта. На эту "роль" он - и как дворянин и офицер, и как человек демонстративно аполитичный, революцию попросту не замечающий, одними "словами" живущий - подходил идеально. Убивая Гумилева, власть показала свое отношение к человеческой личности вообще (с каждым можно поступить в соответствии с требованиями текущего момента). А заодно - к духовной независимости и творческому началу. Интеллигенции было сказано: вы больше не нужны. Не случайно вскоре большевики приоткрыли ворота на Запад, а затем кое-кого и отправили в Европу насильственно. Сквозь август 1921 уже просвечивали отъезд и невозвращенчество Ходасевича, "философские пароходы", самоубийство в "Англетере", статус "живых мертвецов", выпавший Ахматовой, Сологубу, Белому, Кузмину, травля Замятина, кляп на устах пытавшегося быть "нормальным" писателем Булгакова, тихое изничтожение Добычина, трагедия Маяковского, убийство Мандельштама, систематичное удушение всякой живой литературы, череда предательств, алкогольных сломов, отказов от творчества, торжество партийного руководства литературой и искусством - все, вплоть до сталинско-ждановских постановлений и убийственного глумления над "Доктором Живаго". Вопреки задохнувшемуся Блоку, революция продолжалась. Долго. И "нового" в ней по-прежнему не было.
27.08.2001
Растление малолетних
Для чего нужен школьный дневник? Вроде понятно: расписание, отметки, домашние задания, "На уроке химии читал постороннюю книгу"... С недавних пор дневники начали украшать всякими забавностями (от котят и цветочков до децлов с соответствующими приколами) - видимо, завлекалочки должны умерять печаль от двоек и учительских порицаний. Дело ясное: надзирательской страсти не убавим, но соединим ее с сюсюканьем и переплясом. Это, однако, не предел педагогического совершенства.
"Дневник московского школьника 5-11 классов" открывает авторское обращение, где говорится, что перед нами очень популярное издание. Конечно, не одной гречневой каше пристало себя хвалить, но авторы все же погорячились. В Москве школ около полутора тысяч, вряд ли в какой из них нет параллельных классов: 30 000 - это никак не "популярность". Да и трудно поверить, что сыщутся в столице 30 000 семей, готовых добровольно выложить 120 (!) целковых за сей подогнанный под школьные нужды кухонный отрывной календарь. Но ведь на что-то авторы и издатели (АНО "Международная школа дистантного обучения") рассчитывают, коли - без всяких рекомендательных грифов - предают тиснению свою продукцию. И не в первый раз: из того же предисловия узнаем, что "Дневники" двух прошлых лет рассказывали о "личностях уходящего века". А ныне пришел черед "дням воинской славы России", утвержденным федеральным законом 1995 года.
На каждой странице над привычной сеткой расписания помещены сведения о каком-либо дне воинской славы с приличествующими случаю картинками. Иные даты размазаны на несколько недель: так Куликовскую битву (21 сентября) поминают аж до самых осенних каникул. Какие-то славные дни удостоены еще и иллюстрированного разворота. Не забыты и даты, приходящиеся на бесшкольное лето, - в конце дневника прославлены Полтава (10 июля), Гангут (9 августа) и победа на Курской дуге (23 августа).
Небрежность видна с первого взгляда. Отсылы к старому календарному стилю то возникают, то исчезают. Суворова именуют графом Рымникским, князем Италийским, а Кутузова лишают титула светлейшего князя. Пересвет и Ослябя названы монахами Троице-Сергиева монастыря - впрочем, эта чушь (в 1380 году преподобный Сергий был жив и монастырь его именем никто не величал) списана из энциклопедического словаря. Советский воинский орден Александра Невского представлен "возрожденным" имперским орденом Св. князя Александра Невского, коим награждались высшие государственные чины (и чаще не за ратные подвиги). Поскольку князь Александр Ярославич возникает в связи с Ледовым побоищем, прозвание его остается загадкой. (Точно, как в шутке Давида Самойлова: Разбил врага на Чудском,/ За что был прозван Невским...) На суворовском развороте (приурочен ко дню взятия Измаила) помещена неподписанная схема битвы - умный старшеклассник может и догадается: рымникской.
Кстати, о старшеклассниках. Любой из них будет унижен, читая подстраничные примечания: "Сражение - крупное боевое столкновение войск" или "Мыс - часть суши, острым углом вдающееся в водное пространство". Он об этом и так знает, как знает - благо историю изучают и в начальной школе - про Дмитрия Донского и Минина с Пожарским. А тавтологичное растягивание "даты" на несколько недель, пожалуй, и умному пятикласснику просигнализирует: перед тобой "туфта", относиться к ней надо соответственно.
Преподавать историю трудно, ибо факты здесь неотделимы от национальной мифологии. Думающий ребенок не может уйти от "наивных" вопросов. К примеру: если мы разбили шведов под Полтавой (1709) и при Гангуте (1714), то с кем же вели Северную войну до 1721 года? Умный учитель ответит по сути; всякий учебник ответит хоть как-то (ибо как-то связь событий всегда намечена); "дата с картинкой" выветривает из исторических - славных и часто трагических - событий всякий смысл. Детям дурят голову, когда победу Нахимова при Синопе (1 декабря 1853) отрывают от вскоре последовавшей крымской катастрофы, а мифологизированное советской властью 23 февраля (1918) от заключенного через неделю постыдного Брестского мира и "превращения войны народов в гражданскую войну".
Здесь суть дела. Вопреки дневнику история России не сводится к истории войн. И тем более - побед. Если перманентно нечто празднуют ("пустые" недели заполняют сведения об орденах и медалях), то "слава" девальвируется. Если говоря о победах, молчат об их "цене" (либо поминают ее вскользь), если имена полководцев закрывают судьбы миллионов павших, то идет штамповка недоумков. Или циников, для которых "высокие слова" (и стоящие за ними события) "звук пустой". Если символами битвы под Москвой становятся строки сталинского приказа и портрет Верховного (с ним мы встретимся и в сталинградском сюжете - фото тегеранской тройки), то перед нами сталинистская агитка. Лишь в пору владычества "отца народов" он - главный виновник трагедии 1941 года, блокады Ленинграда, прорыва немцев к Москве, "полководец", всегда готовый класть пять (да хоть десять) своих за одного врага, предатель собственных воинов, попавших в плен, - приравнивался к святому благоверному князю Александру Невскому и другим великим защитникам отечества. Поздние советские учебники обходились без портретов людоеда. Да, это была трусливая полуправда. Да, втихую пытались восславить Сталина вновь (уверен, что и некоторые учителя тоже). Но даже брежневскому политбюро хватало ума не выпячивать генералиссимуса.
Я не знаю, какое отношение к "Дневнику московского школьника" имеют власти столицы. (Известно, что определение "московский" у нас дорого стоит.) Я не знаю, чем руководствуются педсоветы, настоятельно рекомендующие школьникам пользоваться этим издельем. (Одно утешение - их сравнительно мало.) Я не знаю, кто такие "авторы проекта" В. Л. Кронгауз и Т. Ю. Пылаева, чьи лица украшают заднюю обложку дневника. Зюгановцы? Поборники "плюрализма" и "объективности"? Просто халтурщики? Одно другому-третьему не мешает: невежество, дешевая риторика, безвкусица и презрительное равнодушие к дурачку-адресату (в нашем случае - подростку) равно присущи этим "культурным группам". Зато я знаю, как называется дело, которому они служат. Смотрите заголовок.
03/09/2001
"НЛО" приглашает к столу
Вышел пятидесятый том "Нового литературного обозрения" (по "годовому" счету - N 4). Пятьдесят увесистых книг за девять лет ("НЛО" возникло в конце 1992 года) это много. Поначалу не укладываясь в объявленные параметры (шесть книг в год), издание все же стало периодичным. Не всегда выдерживая экстра-уровень (да кто и когда его выдерживал?), журнал стал "отражением" российского интеллектуального сообщества рубежа тысячелетий. Обзаведясь спутниками (эссеистический "Неприкосновенный запас", книжные серии), "НЛО" сохранило статус главного поставщика филологических новаций, кузницы гуманитарных кадров, элитного клуба. Юбилейный том венчают три указателя: три с лишним тысячи статей, рецензий, публикаций в "НЛО", почти триста материалов в 16 номерах "НЗ", 127 книг (многие из которых становились событиями). Есть, чем гордиться.
В обращении "К читателю" сообщается, что редакция не желает юбилейничать, впадать в мемуаристику и собирать лавры. Лукавство трогательное. Номер, конечно, "подарочный". И по набору тем, и по концепции, и по авторскому составу. Здесь наличествуют: "ницшеанский" блок, посвященный восприятию наследия автора "Рождения трагедии..." сегодняшними гуманитариями; "формалистский блок", где вновь по кирпичикам разбирается опоязовская печка, от которой танцует наше литературоведение; "контекстно-проблемные" блоки, встраивающие журнал и его "команду" в типовые сюжеты эпохи (российская гуманитария ищет себя меж отечеством и Западом, в лесу разбегающихся новомодных дисциплин и под сенью разнообразных СМИ); блок материалов о русской поэзии 90-х, торжественно свидетельствующий об актуальности ученого журнала. Авторефлексиями и конструированием манифестов заняты знаковые фигуранты интеллектуального истеблишмента: Михаил Гаспаров, Нина Брагинская, Андрей Россиус, Михаил Безродный, Николай Гринцер, Сергей Козлов, Михаил Ямпольский, Лев Гудков и Борис Дубин, Сергей Зенкин, Андрей Зорин, Илья Кукулин (один из самых талантливых и эрудированных интерпретаторов современной русской поэзии; и точно - самый душевно щедрый из них) и - куда ж без него? - сам Дмитрий Александрович Пригов. Гром победы раздавайся! Хотите знать, о чем должно мыслить? - Читайте "НЛО" и его книги. В том числе - выпущенные на днях, а потому не попавшие в указатель.
Таковых четыре. И представляют они главные направления проекта "НЛО": качественно подготовленная мемуаристика; ученость новейшего образца; вольная изящная словесность (об "интеллектуальном романе" Александра Гольдштейна "Аспекты духовного брака" надеюсь рассказать отдельно); "что хотим, то и издаем".
Серия "Россия в мемуарах" приросла книгой Франсуа Ансело "Шесть месяцев в России. Письма к Ксавье Сентину, сочиненные в 1826 году, в пору коронования его императорского величества" (перевод с французского, статья, комментарии Натальи Сперанской). Жак Арсен Франсуа Поликарп Ансело (1794-1854) был литератором недурно образованным, преданным словесности и умевшим получать от нее удовольствие. Иные его сочинения пользовались успехом, но "венец бессмертия" (членство во Французской Академии) был завоеван плодовитым автором лишь с третьего раза. Посмертной славы Ансело не снискал. Похоже, в России о нем помнят больше, чем во Франции.
Причиной тому не столько книга путевых впечатлений, сколько отзывы на нее Пушкина и Вяземского. Ансело прибыл в Россию в свите маршала Мармона, представлявшего Францию на коронации Николая I. Путешественника занимала не только загадочная страна и ее недавние потрясения (несколько раз он заводит речь о возмущении декабристов), но и здешняя словесность. Интересовались чужеземным гостем и русские литераторы - в Петербурге его привечали Греч и Булгарин. Доверчивость, с которой Ансело воспроизвел литературную "табель о рангах" в булгаринской версии, вызвала ехидную реплику Пушкина. Но больше раздражило поэта иное - именно в связи с Ансело отлилась чеканная формула: "Я, конечно, презираю отечество мое с головы до ног - но мне досадно, если иностранец разделяет со мною это чувство".