На этом фоне криминально-фантастико-эротико-философский роман Наля Подольского "Книга Легиона" кажется милой побрякушкой. Подумаешь: серия суицидов, страсть брата к нимфоманистой сеструхе, экстрасенсы, новые русские, Сверхразум - все как у людей. А что написано левой ногой, так в подобных опусах не стилевые изыски ищут.
В "Знамени" (N 8) ударным текстом, видимо, считается повесть Романа Сенчина "Минус". После рассказа "Афинские ночи" его автор, сравнительно молодой "разгребатель грязи" и "хранитель душевной чистоты" был пожалован титулом "надежды нашей словесности". Новый физиологический очерк с сильным автобиографическим подтекстом сделан довольно умело. "Минус" - это заштатный анемичный Минусинск, в театре коего герой служит монтировщиком декораций. Бедность, скисшая богема, жуткий общежитейский быт, пьянство, безнадега, наркота, мечты о стильных кабаках и неведомых красавицах. Интеллигентные идеалисты-родители, обреченные крестьянствовать в ближнем селе. Когда-то крутые, а ныне тоже вянущие дружки-неформалы в Абакане, что кажется центром цивилизации. Толика отчаяния, пригоршня добрых чувств, постоянное (невольное) охорашивание героя по имени Роман Сенчин. Мерзок, но не так, как вы, - иначе.
Стоят внимания подборки стихов Елены Шварц и Бахыта Кенжеева, мемуарное эссе Михаила Айзенберга "Ваня, Витя, Владимирович" (в ряду с друзьями молодости стоит Набоков, которым автор зачитывался в те далекие времена), рассказ Анатолия Курчаткина "Воспоминание об Англии" (там рассказчик кантовался в дни августовского путча). Особенно же - размышления о поражениях и победах десятилетней демократической России, которыми делятся в Конференц-зале прозаик Андрей Дмитриев, социолог Даниил Дондурей, философ Андрей Зубов... Очень, кстати, важные вещи ими проговорены.
А между тем: "Исчезла интеллигенция. Исчезла власть. Исчез литературный стиль". Таковыми слоганами стращает нас задняя обложка ежегодника, составленного из материалов сетевого "Русского журнала" (милый подзаголовок - "Хроника демократического кризиса"). Вспомнишь тут Булгакова: ни пива нет, ни нарзана, ни Бога, ни дьявола. Приглядишься, почитаешь - и успокоишься. Власть, вроде бы, как раз только появилась. Если интеллигенции нет, то с кем же выясняет отношения половина авторов "РЖ" и как должно именовать других авторов того же издания? Заверяют нас составители: "РЖ" печатает 2000 серьезных материалов в год. Да если и пятую часть только, все равно нет оснований для кокетливого "нетничания". Правда, со стилем и впрямь перебои. Только где и когда с ним был полный порядок? В общем зря пужают. Сборник не без достоинств. И никто никуда не исчез. Включая главного редактора "РЖ" Глеба Павловского.
21/08/2001
Как Булгарин не вышел в гении
А Пушкин послужил социологии литературы
По устойчивой традиции русские ученые книги издаются в "глухих" переплетах и под скучными названиями. Сборник статей Абрама Рейтблата свидетельствует о смене моды: завлекательно провокативны и обложечный рисунок и название - "Как Пушкин вышел в гении" (М., "Новое литературное обозрение"). Может кто-то и примет за постмодернистский "проект" книгу, чей жанр определен подзаголовком - "Историко-социологические очерки о книжной культуре Пушкинской эпохи". Впрочем, ловля простодушных любителей остренького не входит в планы автора - Рейтблат предупреждает: "Хотя Пушкин присутствует в ее названии, эта книга - не о нем. В центре внимания тут - социальные аспекты русской литературы 1820-40-х гг.: ее внутреннее устройство как социального института и ее внешние связи с политическими, а в какой-то мере и экономическими институтами русского общества того времени".
Все честно. Автор дотошно описывает формирование русской "литературы", ведет речь о структуре читательской аудитории, библиотеках, альманахах, низовой словесности, становлении авторского права и т.п.. Осваивая "скучную" (на деле - очень выразительную) цифирь (тиражи да гонорары), вникая в свидетельства современников, получаешь картину пестрой и "непонятной" литературной жизни. Чего-чего, а "благорастворения воздухов" в юной русской словесности не наблюдалось. Как и однозначного противостояния "хороших" писателей - "плохим" (революционеров - консерваторам, жрецов искусства - поставщикам чтива, новаторов - эпигонам, западников - почвенникам). Здесь мы упираемся в главное внутреннее противоречие книги Рейтблата. В его пламенную страсть и "энергию заблуждения".
С одной стороны, исследователь стремится к воссозданию "полной" картины литературного бытия 1820-40-х годов. Для этого должно вывести из тени максимум материала. И отказаться от каких-либо попыток его иерархического осмысления. В "ваших книгах" (что в дореволюционных, что в советских) "литература" - это Жуковский, Батюшков, Вяземский, Пушкин и проч. Но не меньшее право на место под солнцем имеют Булгарин, Сенковский, Греч, издатели забытых московских альманахов и поставщики лубочных романов. Они писали доступнее, их читательский круг постоянно расширялся, они цивилизовали будущий "средний класс" (а заодно и литературный быт, внося в него здоровый дух коммерции). Они и выиграли в начале 1830-х годов аудиторию, оставив "литературных аристократов" на бобах. А если в глазах потомства проиграли, то, потому что "Пушкин вышел в гении".
Тут-то и начинается "с другой стороны". Или: все звери равны, но некоторые поравнее. Ратоборствуя со сложившейся иерархией, автор тут же выстраивает другую. Булгарин был оклеветан "литературными аристократами", либеральными историками, советскими идеологическими чиновниками. Восстановим справедливость! Рейтблат, памятуя о том, что наука должна быть внеидеологичной, разумеется, избегает деклараций. Он просто действует в этом духе. И его можно понять: во-первых, внимание к любому писателю заведомо лучше невежественного презрения; во-вторых, Булгарин (как и менее привлекающие Рейтблата Греч, Полевой, Сенковский) был фигурой крупной; в-третьих, "пушкинский культ" сказался на русской культуре и негативно (кто-то скажет: только негативно; я думаю иначе); в-четвертых, дразнить "гусей" - дело веселое.
Только где эти "гуси"? Оголтелые "пушкинолюбы" легко согласятся на реабилитацию Булгарина и скажут, что Александр Сергеевич с Фаддеем Венедиктовичем вместе отстаивали священные принципы "православия-самодержавия-народности". Вменяемый историк только признателен Рейтблату и за статью "Ф. В. Булгарин и его читатели" и за книгу "Видок Фиглярин. Письма и агентурные записки Ф. В. Булгарина в III отделение" (М., "НЛО", 1998; ждем булгаринские "Воспоминания", изданием которых ныне занят Рейтблат). А если исследователь надеется сокрушить "интеллигентский миф", трактующий Булгарина как только доносчика, то здесь нужно оружие посильнее, чем "обратное общее место".
В статье "Писатели и III отделение" Рейтблат объясняет, что ведомство сие было не столько карательным, сколько идеологически контролирующим и пропагандистским, а потому нуждалось в литераторах, многие из которых с ним сотрудничали. Только ведь формы контактов были разными. Когда автор валит в одну кучу мелких чиновников, служивших в драматической цензуре, Тютчева, искавшего поддержки III отделения для реализации своих прожектов контрпропаганды в Европе, Жуковского, лично приятельствующего с Дубельтом, платных заграничных агентов, доброхотных осведомителей, Пушкина, пытавшегося играть на противоречиях придворных группировок, и т.д., он упрощает сложный исторически изменчивый сюжет. Такое упрощение конструктивнее привычного, а "оправданный" Булгарин больше похож на реального, чем фарсовый злодей из учебника. Но и после всех усилий Рейтблата "не проходит" Фаддей Венедиктович в гении. Останется историческим персонажем. Значимым для исследователей. Способным вызывать интерес у интеллектуалов. Проигравшим. И не потому, что на "коммерческую" лошадку поставил, с жандармами сотрудничал, Пушкина бранил. Далеко ли в сознании среднего интеллигента отстоит от Булгарина "литературный аристократ", скрытый антигерой книги Рейтблата, князь Вяземский? Ну да, один пушкинский друг (ох, сколько оговорок здесь нужно!), другой - враг. Но ведь, по большому-то счету, забыты оба. (И даже поздние - удивительные - стихи Вяземского дела не меняют.) Не вышли в гении, и вся недолга.
Наверно, потому что в гении вообще "не выходят". Заглавный очерк книги Рейтблата удивляет сочетанием тривиальности (была потребность в национальном поэте; Пушкин выпустил при жизни 26 книг; его поддерживали авторитетные литераторы и друзья; он вошел в литературу со скандалом; он отличался экстравагантностью в быту; при Александре его славе способствовала оппозиционность и гонения, а при Николае - покровительство царя) и предвзятости. Есть ведь простенькие вопросы. Кто эти самые 26 книг написал? Разве не поддерживали Карамзин и Дмитриев того же Вяземского? Разве не "перекрестным опылением" похвал жил "союз поэтов"? Разве не маялся в Финляндии Баратынский? И какое кому теперь дело до того, что вокруг "Руслана и Людмилы" имел место шум? И разве мало при жизни напечатал Булгарин? И разве возведенный в гении Бенедиктов не сорвался в безвестность? И почему без всех вышеисчисленных причин "в гении вышел" никому неизвестный, чуждый политике, не знающий "конъюнктуры" автор повести о детстве, скрывшийся за литерами "Л. Н. Т."?
Да, бывают баловни, которым все на потребу - гонения и милости, тиражи и цензура, семейное счастье и его крах, проливной дождь и великая сушь. Глупо это как-то. Антинаучно. Тоталитарно. А всего досаднее, что без этих никак не обойдешься. Даже товарный вид ученой книге не придашь.
22/08/2001
Август Двадцать первого
К 80-летию смерти Блока и убийства Гумилева
С мая 1921 года Александр Блок был болен - странно и страшно. Недуг усиливался, затрагивая психику, привычное тяжелое угрюмство перемежалось припадками бешенства. В июле Блок еще вносил поправки в так и оставшуюся неоконченной поэму-завещание "Возмездие". Верхи решали вопрос: выпускать ли Блока для лечения в Финляндию. 27 июля Горький ходатайствовал об этом перед Луначарским - в телеграмме говорилось о катастрофическом состоянии поэта. Ночью с 3 на 4 августа ЧК арестовала Николая Гумилева по обвинению в причастности к контрреволюционному заговору. Ходасевич, видевшийся с Гумилевым, буквально за несколько часов до ареста, вспоминал, как Гумилев заверял его, что будет жить очень долго - "по крайней мере до девяноста лет". В тот же вечер Ходасевич услышал о начавшейся агонии Блока. Утром 7 августа Блок умер, а 10 - в день почитания иконы Смоленской Божьей Матери - был похоронен на Смоленском кладбище. Принесли мы Смоленской Заступнице,/ Принесли Пресвятой Богородице/ На руках во гробе серебряном/ Наше солнце в муках погасшее, -/ Александра, лебедя чистого (Анна Ахматова). Вероятно, 25 августа Гумилев был расстрелян. Официально о казни обвиненных по "таганцевскому делу" "Петроградская правда" сообщила 1 сентября. Не бывать тебе в живых,/ Со снегу не встать./ Двадцать восемь штыковых,/ Огнестрельных пять./ Горькую обновушку/ Другу шила я./ Любит, любит кровушку/ Русская земля. Ахматова не помнила, по какому стилю проставлена дата - 16 августа - под автографом этих стихов. Но даже если стиль "старый", стихи эти сложились - на паровозной площадке, где Ахматова под матерок красноармейцев прикуривала от "крупных, красных, еще как бы живых искр паровоза" - до официального уведомления об убийстве.
После смерти Блока Замятин написал: "Блок умер. Или точнее - убит. Убит всей нашей теперешней жестокой, пещерной жизнью". Но Блок вовсе не боялся "жестокости" и "пещерности". И смертельная тоска его последних лет росла вовсе не оттого, что он не до конца принял революцию, как пытался убедить Маяковский. ("Славить ли это "хорошо" или стенать над пожарищем, - Блок в своей поэзии не выбрал <...> дальше дороги не было. Дальше смерть. И она пришла".) Еще в январе Блок сделал запись: "Научиться читать "Двенадцать". Стать поэтом-куплетистом. Можно деньги и ордера иметь всегда..." Это не отказ от революции, а осознание ее недостаточности, ее конца, утраты того "музыкального напора", что в страшную зиму 1918 года единил поэта и восставшую массу, сулил "новую жизнь". Стихи и речь о "тайной свободе" и убившем Пушкина "отсутствии воздуха" были не покаянием за великую кощунственную поэму, а ее продолжением. Что за пламенные дали/ Открывала нам река!/ Но не эти дни мы звали,/ А грядущие века. // Пропускали дней гнетущих,/ Кратковременный обман,/ Прозревали дней грядущих/ Сине-розовый туман.
К 1921 году "дни гнетущие" свое взяли. Следующий ("если будет") сборник Блок намеревался назвать "Черный день". После смерти Блока Чуковский записывает в дневнике: "Каждый дом, кривой, серый говорил: "А Блока нету. И не надо Блока. Мне и без Блока отлично. Я и знать не хочу, что за Блок". И чувствовалось, что все эти сволочные дома и в самом деле сожрали его - т. е. не как фраза чувствовалась, а на самом деле : я увидел светлого, загорелого, прекрасного, а его давят домишки, где вши, клопы, огурцы, самогонка и - порховская самогонная скука". То самое "отсутствие воздуха". То, о чем Блок писал в апреле 1921: "Жизнь изменилась (она изменившаяся, но не новая, не nuova), вошь победила весь свет, это уже совершившееся дело, и все теперь будет меняться только в другую сторону, а не в ту, которой жили мы, которую мы любили".