О незаурядном писателе и историке словесности Лидии Яковлевне Гинзбург размышляют как западные исследователи (Сара Пратт "Лидия Гинзбург, русский демократ на rendez-vous", Карин Грельц "Осажденный смысл. Заметки переводчика "Записок блокадного человека"), так и когдатошние молодые знакомцы Л. Я. (Кирилл Кобрин, Андрей Левкин). Настоящий интеллектуальный праздник - письма Л. Я. ее другу и коллеге, как и Гинзбург, участнику знаменитого семинара Тынянова-Эйхенбаума Борису Бухштабу. С не меньшим удовольствием читаются подробные мемуары Сергея Бочарова и Александра Чудакова.
В общем, журнал подходит к своему десятилетию во всеоружии. В ближайших номерах "Времени новостей" будет опубликовано интервью с главным редактором "НЛО" Ириной Прохоровой.
31.07.2001
Попробуйте сделать лучше
Новейшая русская литература получила достойный портрет
Трехтомный учебник Наума Лейдермана и Марка Липовецкого "Современная русская литература" (М., УРСС) - первый полноценный опыт описания отечественной словесности второй половины XX века. Полвека - всегда полвека, а если учесть историческую насыщенность "послесталинской" эпохи, специфический ход литературной эволюции (сперва черепашье, а затем все более стремительное движение словесности к свободе), агрессивное (хотя зачастую и обманчивое) разнообразие новейшей литературы, то работа Лейдермана и Липовецкого вызывает искреннее восхищение. Внимание к творческим индивидуальностям, корректный подход к писателям, чьи свершения не близки соавторам, обстоятельность прорисовки идеологического контекста, богатая библиография, четкость концептуальных построений (местами спорных), благородный тон - все это свидетельствует: перед нами "больше, чем учебник". Произошло событие.
Безусловно работа Лейдермана и Липовецкого зовет к дискуссии. Боюсь, однако, что мало кто из коллег способен сейчас на "медленное", детальное обсуждение нового труда. Я имею в виду не столько споры о частностях, сколько совместные поиски логики литературной эволюции, "встраивание" словесности 1950-90-х годов в общую историю литературы. Основания для такого разговора трехтомник дает, состоится ли он - большой вопрос. Проблема в тех предпосылках, что принимаются подавляющим большинством наших критиков и филологов, включая авторов "Современной русской литературы".
Во-первых, это убеждение в "особости" литературы ХХ века, ее радикальной противоположности всему доселе сущему. И в первую очередь, словесности XIX века, обычно называемой "реализмом". Этот самый "реализм" якобы предполагал гармонизацию мира (хотя бы в авторском идеале), обходился формами "жизнеподобия", тяготел к утопии, чуждался формальных экспериментов, не замечал абсурдности бытия и чуть ли не игнорировал "злую" составляющую природы человека. Принято делать оговорки для Достоевского, хотя внимательное чтение Гоголя и Тургенева, Тютчева и Гончарова, Фета и Некрасова тоже мало что оставит от этой схемы. То, что привычно мыслится открытиями "модернизма" или "постмодернизма" (поэтизация зла, мифотворчество, цитатность, ассоциативное письмо, апология одинокой свободы, взаимопроницание стиха и прозы, утверждение "фиктивности" мира, особая роль художника, культурный полиглотизм, ироническое разрушение текста, упоение безумием, стремление слиться с "народным телом", метатекстовые построения, цикличное переживание истории - список можно длить и длить), стало явью во второй половине XVIII столетия, в пору кризиса Просвещения. Достаточно вспомнить о Стерне и Шадерло де Лакло, готическом романе и штюрмерах, де Саде и Новалисе, Радищеве и Карамзине. "Хаотичность" мира не была тайной ни для "романтиков", ни для "реалистов", ни для "натуралистов", ни для "модернистов" - от того так условны (если не сказать - пусты) эти кликухи, от того столько копий было поломано в дурацких спорах о "прописке" Лермонтова, Стендаля, Гоголя (или - Ибсена, Золя, Чехова). Колебание между "утопизмом" и "антиутопизмом", установкой на исправление мира и капитуляцией перед его тайной, жизнетворчеством и "отказом" от личностного характерно для подавляющего большинства крупных художников XIX века. "Большие эпохи" сменяются не так быстро, как полагают авторы эстетических манифестов. "Прерывистость" не столько реальность, сколько самоощущение культуры XIX-XX веков. (В подкоммунистической России для такого миропонимания были и "дополнительные условия".)
Отсюда мои сомнения как в отношении общей концепции соавторов (в литературе ХХ века Хаос отменил Космос), так и в связи с делением новейшей словесности на "реализм" (в общем - устаревший), "постмодернизм" (задержанный, малость поднадоевший, но живой и бойкий) и "постреализм", сочетающий лучшие свойства двух других "измов". Хотя после кризиса Просвещения в глобальном плане изменилось не так уж много, писать "как в XIX веке" ныне не может никто. И как в начале либо середине века XX - тоже. Сейчас всякий художник - "постмодернист" и "постреалист", ибо обречен учитывать опыт разных предшественников. Если соавторам кажутся художественно несостоятельными "Генерал и его армия" Георгия Владимова (роман проанализирован, на мой взгляд, тенденциозно) или "Казенная сказка" Олега Павлова и "Знак зверя" Олега Ермакова (не охарактеризованы вовсе), то дело здесь не в "реализме" ("родимых пятен авангарда" в этой прозе достаточно; у Ермакова - и с избытком), а в чем-то ином (по-видимому, в идейных расхождениях соавторов и романистов). Кстати уж, зря коллеги записывают меня в стан критиков, ожидавших "нового подъема реализма" - для меня слово это в сегодняшнем контексте совершенно "пусто", а неприязнь к мнимым новациям вовсе не гарантирует "реализмофилии" (часто - лозунговой).
Вторую спорную тенденцию (подчеркну: речь идет не соавторах, а об общем веянии) хочется назвать "экстазом историзма". Понятное желание размежеваться с демагогами и "перевертышами" приводит соавторов к странной "ласковости" при обсуждении "шедевров" 1950-х годов - "Русского леса" и "Судьбы человека". Роман Леонида Леонова настойчиво соотносится с "Доктором Живаго", но в расчет не берется "мелочь": "Русский лес" - это циничная имитация того философского романа, что был "запланирован" логикой движения литературы. Он сочинялся словно бы для того, чтобы "заместить" писавшегося примерно об эту же пору "Доктора Живаго". Точно так же "простой советский человек" Андрей Соколов призван был загодя перекрыть дорогу Ивану Денисовичу Шухову. Нелепо умалчивать об этих сочинениях, но детальный анализ их "подставной" поэтики кажется излишеством.
Третий характерный пункт - пристрастие к литературе послеоттепельной (1968-86) и избирательное отношение к новейшей. Второй том учебника почти в два раза объемнее третьего, но и в третьем изрядное место отводится писателям, сложившимся в предшествующий период. Таковы все ценимые соавторами (удостоенные отдельных главок) "постреалисты": Сергей Довлатов (умер в 1990), Людмила Петрушевская (после повести "Время ночь", 1991, живущая самоповторами), Иосиф Бродский (умер в 1996; и не стихами последних лет славен), Владимир Маканин (лишь он значимо присутствовал в литературе 90-х). Из "постмодернистов" в основном внимания удостаиваются опять-таки те, что заявили о себе давненько. Правда, есть главки о Владимире Сорокине, Викторе Пелевине, Николае Коляде. Меж тем имена активно работавших в 90-е писателей упоминается бегло (Петр Алешковский, Юрий Буйда, Марина Вишневецкая, Нина Горланова, Зуфар Гареев, Андрей Дмитриев, Николай Кононов, Олег Павлов, Марина Палей, Ирина Полянская, Алексей Слаповский) или не названы вовсе (Дмитрий Быков, Алексей Варламов, Валерий Володин, Андрей Левкин, Вера Павлова, Ольга Славникова, Асар Эппель). Удивительным образом из поля зрения коллег ушла поздняя проза Юрия Давыдова (а прежде была проигнорирована его "классика"). Соавторы, конечно, не только историки, но и критики - они утверждают свою шкалу ценностей, отличную, скажем, от моей. Но учебник все же должен оставаться учебником, а вопрос о сравнительной значимости "Закрытой книги" Дмитриева и "Голубого сала" Сорокина не может решаться по умолчанию.
Что ж, коллеги могут мне ответить: "Возьми да напиши". И будут правы - они свое дело сделали. Кроме прочего, "семейный подряд" отца (Лейдермана) и сына (Липовецкого) доказал, что поколенческий конфликт не так страшен, как его малюют. Это тоже радует.
04/08/01
Новые журналы
"Дружба народов" (№ 7) публикует повесть Василя Быкова "Болото". Писатель распознается с первых строк: "Выбравшись из мрачных лесных дебрей, где они проблуждали половину ночи, Гусаков облегченно вздохнул: лес кончился, перед ними раскинулось поле". Облегчение обманчивое: трое (сперва анонимные "они", постепенно по ходу повествования обретающие фамилии, чины-звания, характеры, прошлое, превращающиеся в живых людей) попали не туда. Летчики сработали неточно - выбросили направляемых к партизанам (зачем - узнаем тоже не сразу) далеко от предполагаемого "места встречи". Офицер, старшина из органов и фельдшер мучительно ищут дорогу к секретной базе. Никто из них не готов ни к странной реальности оккупированной территории, ни к лесным блужданиям. Постепенно мы понимаем: это случайные люди. Фельдшер, которого вдруг, без какой-либо подготовки, решили направить в партизанский отряд. Повар, готовивший энкаведешному генералу (за что получил старшинские погоны) и спавший с его молоденькой женой (за что загремевший к партизанам). Штабист, оформлявший наградные списки и напросившийся (нужно ведь и самому орден заиметь) в рискованную командировку - доставить партизанам те самые ордена-медали. Роковая неопытность, привычная взаимная подозрительность. Старшине (даром, что повар, а все - чекист) намекают: следи за командиром, в случае чего прими "правильное решение". А сам командир приказывает фельдшеру втихую пристрелить мальчишку-проводника, что почти вывел группу в нужное место (слишком много видел). Фельдшер кричит мальчику: "Беги" - и слышит в ответ захлебывающееся: "Дяденька, вы не партизаны?!" Ответом на выстрел фельдшера в воздух звучат очереди настоящих партизан, что достанут трех расчеловеченных, но все-таки живых, несчастных и вызывающих странную жалость персонажей. Болото поглотит всех. Очень быковская повесть - гораздо более определенная в сфере "политических реалий", чем те, что составили славу писателя. Экзистенциальное напряжение, психология, претворяющаяся в этику, ненависть к мертвому миру, лабиринты неоднозначной символики, надрывная боль. Все по-быковски. Но... не "Мертвым не больно", не "Сотников", не "Знак беды". И ведь совсем не плохо написано.
Кроме того, в "ДН" помещены повесть Юрия Петкевича "Беспокойство" (о его "блаженной" прозе мы недавно рассказывали в связи с изданием в "Вагриусе" книги "Явление ангела") и роман армянского писателя Агаси Айвазяна "Американский аджабсандал" (перевод И. Карумян). "Аджабсандал" - восточное блюдо, овощное рагу. В такое "рагу" и попадает герой, ереванский "тнанк" (бездомный), получивший приглашение на всемирную конференцию хомлесов, клошаров, авара, бомжей... Конференция проходит в Америке, а тамошние приключения ереванца вполне невероятны. Своеобразным комментарием к роману служит беседа автора с Натальей Игруновой, хотя говорит Айвазян не о аджансамбале бездомных, а все больше об Армении, России, Сталине и Гоголе.
С большим интересом читается трезвая и богатая материалом статья Михаила Глобачева "Век расколотой благодати" (национализм, сепаратизм и ирредентизм - стремление поменять "суверена", например, тяготение Абхазии к России - в современном мире; двойные стандарты; конфликт "права наций на самоопределение" и "нерушимости границ"). Стоит внимания "Ассириада" Элия Бар-Озара - рассказ о судьбе ассирийцев в ХХ веке (в частности, автор описывает пережитую им в младенчестве высылку ассирийцев в Сибирь, учиненную Сталиным в 1949 году).
"Звезда" (№ 7) открывается посмертной публикацией стихов Бориса Рыжего, а закрывается эссе Алексея Пурина, посвященное памяти екатеринбургского поэта.
Журнал радует новой порцией воспоминаний Владимира Рецептера "Эта жизнь неисправима..." Записки театрального отщепенца" ("Оказалось, что ... повесть "Прощай, БДТ" и гастрольный роман "Ностальгия по Японии" не исчерпали превратного опыта артиста Р."; кстати, опубликованная "Знаменем" "Ностальгия..." скоро будет издана "Вагриусом" в "серой серии"). Роман Игоря Ефимова "Суд да дело" имеет смысл обсудить по завершении публикации. Пока сообщим, что в книжном издании (планируется "Захаровым") роман будет называться "Лолита и Холден двадцать лет спустя" (да-да, те самые, из Набокова и Сэлинджера; Лолита, оказывается не умерла - в отличие от Гумберта), что "апдайковский" тон первых глав обманчив и что Игорь Ефимов - тонкий и умный писатель, автор интереснейшего романа "Не мир, но меч" и превосходной эссеистики, что систематично печатается в "Звезде".