Рассветом розовым был озарен восток,/ Сияли небеса чудесно надо мною,/ Я взор вперял в лазурь и, чужд земных тревог, // Лик солнца созерцал бестрепетной душою;/ Чуть умеряя блеск сияющих лучей./ Его облек туман волнистой пеленою, // Чтоб солнца светлый лик не ослепил очей...

16.01.2000

Назло прадедушке

Министр культуры РФ Михаил Швыдкой назначил директором Государственного музея Толстого на Пречистенке Виталия Ремизова, в свою пору работавшего заместителем директора музея Толстого в Ясной Поляне. Нынешний яснополянский директор Владимир Толстой выразил неудовольствие этим решением. Он считает, что протеже министра нанес Ясной Поляне ущерб и недолжным образом использовал рукописи научных работ, хранившихся в музее до назначения Владимира Толстого и отставки Ремизова (апрель 1994). Владимир Толстой находит целесообразным объединить - под своим руководством - московский и яснополянский музеи. Выражая мнение всех потомков великого писателя, он намерен резко протестовать (петиции, митинги и т. п.), а также прервать сотрудничество с московским ("ремизовским") музеем - в частности, отменить толстовскую выставку, что должна была отправиться в Италию и Шотландию. Конфликт уже получил международную огласку - 16 января о нем сообщила The Gardian, кратко пересказав заметку "Известий" от 15 января.

Возможно, что претензии к Ремизову основательны. Но коли тот некогда нанес ущерб и нарушил чьи-то авторские права, резонно было бы обратиться в суд. И не через шесть лет после этих печальных событий. Имей место судебное разбирательство, министру пришлось бы крепко задуматься перед "новым назначением". Но и тогда он бы был волен в своем решении: покуда толстовский музей является государственным, его кадровые вопросы будут решаться министром культуры. Для того, в частности, Минкульт и существует.

Есть у этого сюжета и другой изгиб. Сколь бы скверен ни был г-н Ремизов (что не доказано), это не основание для объединения музеев. Такие решения не могут приниматься "вдруг". Это и при нормальной жизни дело сложное, а при нашей нищете - тем паче. Быть может, в "объединительном" варианте есть свои плюсы. Но есть и минус. Имя ему - монополия.

"Семейная монополия на Льва Толстого" - это особенно впечатляет. Не в правовом плане (после семидесятилетнего владычества большевиков проблемы "наследования" чего-либо кем-либо оказались, в сущности, неразрешимыми) - а в плане культуры. Речь-то идет о Толстом, чьи взгляды на собственность (в том числе - интеллектуальную) хорошо известны. Никто не призывает "жить по Толстому", которого бы возмутил сам факт существования музеев - не только что споров о директорстве. Но как-то соизмеряться с толстовским духом, наверно, стоило бы.

Впрочем, яснополянский дом (в котором Толстой так мучился и из которого в конце концов ушел) давно - задолго до появления на свет нынешних конфликтующих сторон - стал музеем не столько Толстого, сколько графини Софьи Андреевны и всей славной семьи. Как и московский музей. Что поделать: быт русского дворянства ("как люди жили") привлекательнее, чем мысль и душа Льва Толстого ("чем люди живы"). Боюсь, что эта проблема (для кого - "отвлеченная", а для кого - куда более важная, чем вопрос об очередном директоре) так или иначе заявит о себе еще не раз. Как вылезла она в решении о толстовской выставке. Мальчик назло бабушке грозит себе уши отморозить. Владимир Толстой действует назло не Швыдкому и Ремизову, а... прадедушке. Правда, "уши" не только свои (ведь важно директору Ясной Поляны показать толстовские экспонаты за рубежом!), но и "итальянско-шотландские".

17.01.2001

Нас мало, да и тех нет

Издана переписка Сергея Довлатова и Игоря Ефимова

Прозаики Сергей Довлатов и Игорь Ефимов дружили двадцать лет. Из них десять с лишком переписывались (время эмигрантского существования в США). Осенью 1987 года они крупно поссорились. Последний размен письмами (попытка объясниться и осмыслить случившееся) произошел в январе 1989 года. Вскоре Довлатов умер. Ныне в московском издательстве "Захаров" Ефимов публикует "эпистолярный роман".

Довлатов - писатель культовый, а потому его портрет помещен на казовую сторону книги. Лицо Ефимова на задней обложке. Реклама есть реклама, но не худо помнить: Ефимов замечательный писатель. Его исторический роман "Не мир, но меч" ("Звезда", 1996, NN 9-10; в книжной версии - "Пелагий Британец", М., "Терра", 1998) из самых ярких литературных событий минувшего десятилетия. Кроме того, Ефимов незаурядный эссеист. (Смотри хотя бы его очерки из книги "Стыдная тайна неравенства" - печатались "Звездой" в 1999 году.) Кроме того, Ефимов - это понятно и по "эпистолярному роману" - просто умный человек.

При всем при том Ефимов во чтобы то ни стало стремится напечатать переписку, издание которой не сулит ему ничего хорошего. Входит в конфликт с наследниками Довлатова. Получает несколько отказов. Наконец публикует книгу в издательстве, пестующем свою скандальную репутацию. Словно забыв об элементарных вещах: всякая ранняя публикация интимных источников (писем, дневников, "приятельских" мемуаров) задевает живых людей; подобная публикация, касающаяся "культовый фигуры", провоцирует очередную "войну за испанское наследство" (кто был к "великому" ближе; кому можно "вякать", а кому - нет и т. п.); публикация без подробного комментария (а так и вышло) превращает иные фрагменты в невнятицу. Возмездие не замедлило. Оскорбительные для Ефимова отзывы уже прозвучали.

Не в том дело, что в письмах к Ефимову Довлатов костерил кого ни попадя. "Грубость" - такая же непременная составляющая довлатовского образа, как и "рыцарственность". Да и Ефимов особо не сдерживался. (Для того и существует дружеская переписка, чтобы душу отвести.) Навскидку не скажешь, кто из корреспондентов чаще выступает в "прокурорской" роли, а кто в "адвокатской". Паритет примерно выдержан, ибо переписывались живые люди, а не ангелы-демоны. Точно так же не разберешь, кто прав, а кто виноват в "пятом акте" довлатовско-ефимовской драмы? С чего, собственно, поссорились Сергей Донатович с Игорем Марковичем? Так ведь хорошо друг друга понимали, так блюли приличия (включая денежные расчеты) в бесшабашном литераторском "бардаке", так доверительно делились замыслами и обменивались оценками, так стремились, поднявшись над болотом "литературного быта", вести диалог о литературе!

Потому (а не из-за копеечных недоразумений) и поссорились. Слишком плотным было эпистолярное общение. Слишком близки были "базовые принципы" двух одиноких - очень одиноких! - писателей. Слишком не встраивались оба в литературно-журналистско-славистическую среду.

Оговоримся: Ефимов у Карла Проффера в "Ардисе" работал, потом издательство "Эрмитаж" основал и кучу книг - хороших и посредственных - там выпустил; Довлатов "Нового Американца" редактировал, на "Свободе" трудился, в престижные американские журналы был вхож. Эпистолярий пестрит издательскими, редакционными, книготорговыми сюжетами; когда успешно, когда - не слишком, но и Довлатов и Ефимов постоянно занимались делами практическими - а тут "не умеющий встраиваться" сгорел бы мигом. Корреспонденты не сгорели.

Но и счесть свою долю нормальной не могли. Отсюда мечты о "настоящем" журнале - и их обреченность. Отсюда раздражение на коллег. Отсюда лейтмотив: как же все в эмиграции похоже на осточертевшую советчину ("номенклатура", кумовство, интриги, засилие бездарей, бедность тех, кто "не встраивается"...). Порой даже резче звучит: там лучше было.

Там (в СССР и СП СССР) лучше не было. Да и похоже не слишком. (Если исключить простые истины: при "любой погоде" плохих писателей больше, чем хороших, а "литературный быт" крепко воняет. Но с этим-то, кажется, и не могли смириться наши "младшие шестидесятники". Да и поди, смирись!) Похоже на то, чего Ефимов с Довлатовым не знали, - на постсоветскую литературную жизнь. С ее "маргинализацией", эфемерными кружковыми образованиями, чванством "устоявших" старых структур, размыванием границ между коммерцией, графоманией, авангардом и "просто словесностью", существованием литературы на "чужие деньги" (гранты, стипендии, премии, издания "из милости") и агрессивной мифологизацией ее "конца". Похоже на литературное сегодня, предполагающее разом "социализацию" писателя (он - коли не имеет первой надежной профессии, к примеру, автослесаря или программиста - должен быть газетчиком, телесценаристом, рекламщиком, поставщиком бульварного чтива; либо добытчиком грантов) и его творческую "отдельность". То есть одиночество.

Литераторы, сведенные в нашем диком - свободном! - поле общностью "базовых норм" или хоть намеком на эту общность, обречены друг другу. (Нас мало, да и тех нет.) Как Довлатов и Ефимов, чья "повязанность" видна во всех письмах, включая самые "деловые" - о тиражах, шрифтах, обложках, конференциях, проданных (непроданных) книгах. А обреченность - штука тяжелая. Рано или поздно взрывающаяся криком: "Долго он еще будет меня так хорошо понимать?" Финал не обязательно играется по "ефимовско-довлатовской" схеме - бывает, что обходится, люди-то все разные. Но угроза разрыва "обреченных на дружбу" остается.

Не знаю, об этом ли думал Ефимов, решившись публиковать "эпистолярный роман". Может, и нет. Но попал в болевую точку. Такого не прощают. Нам нужна яркая сказка о "великом" (допустимо и даже желательно: "и ужасном") Довлатове, а предлагают "обыкновенную историю". И того хуже: в истории этой два равных персонажа. Любящих друг друга, друг в друге нуждающихся, друг друга мучающих. Обреченных. Не потерпим! Заклеймим Ефимова "завистником", "подпольным человеком", "неудачником". Скажем, что он счеты сводит. И писатель посредственный. Лишь бы высился монумент Довлатова. Лишь бы не видеть за "преданием" своих проблем. Ох, понятно.

Не уверен, что Довлатов был таким великим писателем, как ныне принято считать, но дураком он точно не был. И уж наверно знал, не только с кем в конце 80-х ссориться, но и с кем двадцать лет дружить. Грустно, господа.

26.01.2000

Прозаик - поэт - прозаик

Названы лауреаты премии Аполлона Григорьева

Премия Аполлона Григорьева - совместный проект Академии русской современной словесности и Росбанка - существует четвертый год. Каждый член АРСС (40 критиков), исключая меняющихся ежегодно судей, выдвигает на премию одно произведение любого жанра (кроме критики), опубликованное в минувшем году. Решение принимает жюри, избираемое жребием. В этом году он пал на Аллу Латынину (председатель), Дмитрия Бавильского (Челябинск), Дмитрия Бака, Андрея Василевского и Евгения Ермолина (Ярославль). Лауреаты получают одну "большую" премию (25 000 долларов) и две "малых" ("рабочее место писателя" - оргтехника на сумму 2 500 долларов). Тройка призеров объявляется в Татьянин день; итоги подводятся на масленицу. Награды уже получили (первым называется лауреат "большой" премии):

1997 - Иван Жданов, Ирина Поволоцкая, Виталий Кальпиди

1998 - Юрий Давыдов, Виктор Астафьев, Юрий Буйда

1999 - Виктор Соснора, Светлана Кекова, Геннадий Русаков

В новую тройку "григорьевцев" вошли Николай Кононов (роман "Похороны кузнечика", СПБ., "ИНАПРЕСС"), Вера Павлова (сборник стихов "Четвертый сон", М., "Захаров") и Алан Черчесов (роман "Венок на могилу ветра", СПб., "Лимбус-пресс"). Из "двадцатипятиголового" списка жюри сделало достойный выбор. Можно сетовать, что сквозь сито не прошли другие значимые вещи, но должно помнить: "тройка" это "тройка", а не более крупное множество. Странно только, что в церемониальной речи председатель жюри Алла Латынина жаловалась на объемность списка и "отсутствие явного лидера". Что поделаешь, если критики любят разное? Были в длинном списке две-три неожиданных позиции, но большая его часть азартно обсуждалась по мере выхода текстов в свет. Мудрено понять, что значит "отсутствие лидера". Если речь идет об общей блеклости литературного пейзажа, то согласиться не могу. Да и зачем тогда судьи формировали и даже огласке предали промежуточную "семерку" претендентов? (В нее наряду с лауреатами вошли поэты Дмитрий Быков и Лев Лосев, прозаики Сергей Болмат и Александр Чудаков. По мне, на премию могли расcчитывать также Тимур Кибиров и автор романа "Сэр" Анатолий Найман.) Наскребли бы "троечку троечников" - и ладушки. Надеюсь, что Латынина имела в виду изобилие ярких работ (семь за год - это много!), и три писателя-лауреата не сочтут себя "раками на безрыбье", награжденными по необходимости.

Впрочем, в праздничной суете чего не скажешь. Повторю: выбор превосходный. И замечу для подозрительных: являясь членом АРСС, я, как и три прошлых раза, номинировал сочинение, обойденное судьями. На всех не угодишь, но выбрать вещи яркие, имеющие сильных сочувственников и противников, рождающие сшибку мнений - это и есть профессионализм. Подразумевающий вкус, чувство современности и эстетическую широту. Что и продемонстрировали судьи, отдав лавры живым и спорным книгам.

Автор "Похорон кузнечика" Николай Кононов уже слышал, и что он открывает литературу будущего и что за такую прозу раньше в Магадане сгноить могли. (К сведению печальников о нравственности: могли и за любую другую. И без всякой прозы, равно стихов.) Кононовский по-французски пристальный, истончающийся в психологических кружевах роман о боли человеческого становления, о связи любви, тайны, греха и смерти уже побывал в шорт-листах Букера и Антибукера. Непонятно, "плюс" это автору или "минус". С одной стороны, сколько можно писателя "дразнить"? С другой - сколько можно одной вещью козырять?