АНДРЕЙ НЕМЗЕР

НЕМЗЕРЕСКИ. 2001 год

А ведь, правда, - "наше"

К семидесятилетию "Знамени" издана "знаменская" антология

Журнал "Знамя" был основан в 1931 году с понятной целью: "Перед лицом надвигающихся решительных боев между капитализмом и социализмом батальоны советских писателей становятся в ряды стальных дивизий мировой пролетарской революции - вот что означает сотрудничество советских писателей в боевом органе Литературного объединения Красной армии и флота - "Локаф". В 2001 году "Знамя" продолжает выходить. Многие считают его лучшим российским литературным ежемесячником. Первенство в культуре всегда спорно, но нет сомнения, что "Знамя" - журнал живой, ориентированный на "либеральные ценности", эстетически открытый, любящий разномыслие и разновкусие. Совсем не похожий на батальон из "стальной дивизии".

Юбилей обернулся для редакции проблемой: что праздновать? Ясно, что журнал, преобразованный в 1986 году Григорием Баклановым, а ныне возглавляемый Сергеем Чуприниным, не может нести ответственность за то, что творилось в пору редакторства Вадима Кожевникова. (Модной ностальгией по советчине в "Знамени" не хворают.) Но ясно и другое: даже насквозь советские журналы не могли вовсе обойтись без достойных писателей. Качественной истории отечественной литературы ХХ века у нас нет. Когда появится (боюсь, нескоро), увидим весьма сложную картину - мрачную, но "переливчатую", с неожиданными оттенками. Журнал не мог взяться за такой труд - он выпустил антологию, в которую вошли лучшие знаменские публикации. И демонстративно (но точно!) ее озаглавила - "Наше "Знамя".

Мальчишку шлепнули/ в Иркутске./ Ему семнадцать лет всего./ Как жемчуга на чистом блюдце,/ Блестели зубы/ У него. Это некогда хрестоматийная "Комсомольская песня" Иосифа Уткина. Как ни относись к убеждениям автора, а ведь поэзия! И то же чувство испытываешь, читая в разделе "1931 - 1940" стихи Владимира Луговского, еще не вполне окостеневшего Николая Тихонова, Ильи Эренбурга (А час спустя заря позолотила/ Чужой горы чернильные края./ Дай оглянуться - там мои могилы,/ Разведка боем, молодость моя!). Впрочем, это ожидаемо. Как и сильный рассказ Василия Гроссмана "Мечта". Но рядом "Ночь перед эвакуацией" Семена Липкина - и тут удивляешься: значит все-таки иногда и таких печатали. И даже до войны!

Война допустит на знаменские страницы не только Ольгу Берггольц и Константина Симонова, но и Андрея Платонова (рассказ "Броня"), Виктора Шкловского ("Памяти Юрия Тынянова"; кстати, в "Знамени" печаталась и третья часть тыняновского "Пушкина", как и все "объемные" вещи, не попавшая в антологию), поэтов Марию Петровых, Наталью Крандиевскую-Толстую, Владимира Лифшица, саму Анну Ахматову. Да, Ахматова говорила, что ей все равно, в каком советском издании печататься, но все же радостно, что в 1945 году люди могли прочесть: Наше священное ремесло/ Существует тысячи лет,/ С ним и без свету миру светло,/ Но еще ни один не сказал поэт,/ Что мудрости нет и старости нет,/ А, может, и смерти нет.

"Знамя" первых послевоенных лет - это "В окопах Сталинграда" Виктора Некрасова, "Двое в степи" Эммануила Казакевича (мгновенно разгромленная повесть в антологию вошла), "Спутники" Веры Пановой, "Дом у дороги" Александра Твардовского, великое стихотворение Михаила Исаковского (тоже сразу же охаянное): Он пил, солдат, слуга народа,/ И с болью в сердце говорил:/ "Я шел к тебе четыре года,/ Я три державы покорил". // Хмелел солдат, слеза катилась/ Слеза несбывшихся надежд,/ И на груди его светилась/ Медаль за город Будапешт.

Да, это наше "Знамя". И даже - наше знамя. Но было ведь и другое, о котором рассказано в преамбуле к разделу "1946 - 1953", - с "Падением Берлина", "Счастьем" и "Жатвой". И зря редакторы подчинили композицию книги "большой хронологии". До 1948 года (замена партийного, но писателя Всеволода Вишневского строчкогоном-функционером Кожевниковым) "Знамя" жило инерцией военных лет, то есть допускало на свои страницы и живую литературу (за то и расколошматили); характерно, что в антологию вошел лишь один (!) текст, опубликованный в "обновленном" журнале - милое (и в общем - среднее) стихотворение Исаковского.

Дальше - не так интересно. Конечно, в 1954 - 1963 годах публиковались в "Знамени" яркие вещи (в том числе - ставшая знаковой повесть Эренбурга "Оттепель"), только где они тогда не публиковались? Все на своих местах: Евтушенко и Вознесенский, Бакланов и Астафьев, Винокуров и Тряпкин, Казаков ("Осень в дубовых лесах") и Слуцкий, даже бывший зэк Заболоцкий, даже будущая мировая знаменитость Геннадий Айги (в переводе Ахмадулиной), даже Пастернак. Тут, впрочем, улыбнешься: роковое словосочетание "Доктор Живаго" появилось в кожевниковском журнале, здесь в апреле 1954 печатались стихи из романа: "Весенняя распутица", "Март", "Разлука", "Свиданье"... Как будто бы железом,/ Обмокнутым в сурьму,/ Тебя вели нарезом/ По сердцу моему...

Только кончилось все это. И до чего же бесцветно "Знамя" брежневских лет. Что в 1965 - 1974, что в 1975 - 1985. (Зачем было два раздела вводить? Что изменилось в тихом омуте?) Конечно, ни одного постыдного текста в антологию не вошло. Конечно, рассказы Георгия Семенова и Юрия Трифонова, стихи Леонида Мартынова, Юрия Левитанского и Игоря Шкляревского дурных эмоций не вызывают. Но и шибко радостных - тоже. А как вспомнишь их контекст (преамбулы помогут), все эти "Щиты и мечи", "Блокады", "Победы", весь этот разлив мерзости, всю эту полуграмотную (в лучшем случае!) скуку - хоть плюнуть да бежать.

Как же круто изменилось "Знамя" при Бакланове, когда в журнал двинулись едва ли не все настоящие литераторы. (Ну и желавшие таковыми слыть.) Как приятно видеть в антологии рассказ Фазиля Искандера "Бармен Агдур" или "Искусство кройки и житья" Булата Окуджавы, вспоминать себя тогдашнего, читающего "Черные камни" Анатолия Жигулина (нет длинной повести - есть "Колымская песня"), "Ночевала тучка золотая..." Анатолия Приставкина (тоже нет, а помнится), стихи Инны Лиснянской, Александра Кушнера, Иосифа Бродского, первые рассказы Олега Ермакова. Наше "Знамя", наше!

Как и "Знамя" последних лет, представленное, к сожалению, не текстами (объем держит!), а речами лауреатов премий журнала. Юрий Давыдов, Георгий Владимов, Тимур Кибиров, Юрий Буйда, Эмма Герштейн, Андрей Дмитриев, Марина Вишневецкая, Владимир Маканин, Евгений Попов, Людмила Петрушевская, Михаил Кураев... Назвал малую часть и еле остановился. Кстати, список пополнится в четверг, когда журнал совместит подведение годовых итогов с торжеством в честь своего семидесятилетия. С чем и поздравляю всех, кто делает, читает и любит "Знамя". Наше "Знамя" - нас и поздравляю.

15.01.2001

Они отыскались

Имена и названья звучали как песня - / Зоргенфрей, Черубина и Пяст!/ Где б изданья сыскать их творений чудесных,/ дивных звуков наслушаться всласть! На вопрос из поэмы Тимура Кибирова "Солнцедар" (1994) нынче ответить легко. И с Пястом - порядок, и Черубина в избытке. "Сказкой" стали позднесоветские времена, когда имена всяких там символистов-декадентов уже упоминались, а сочинения добывались не без труда. Сколько сил потратили наши лучшие филологи, дабы "пробить" всю эту "сомнительность" - вспомнить страшно. Уже в перестройку (правда, раннюю) прогрессивный журнал рассматривал как большую победу появление статьи о Мережковском. Называлась она "Траектория падения". Заголовок содержанию соответствовал на сто процентов.

Изменилось все быстро. Четырехтомник того же клятого Мережковского в 1990 году издательство ЦК КПСС "Правда" запулило тиражом аж в один миллион семьсот тысяч экземпляров! Не так лихо, но в общем сходно дело обстояло и с прочими "супостатами". Вне зависимости от масштаба дарований писателя или его места в истории литературы. При этом издания халтурные резко преобладали над квалифицированными. Читатель, прежде шалевший от словосочетания "серебряный век", был обречен разочарованию: "декадентство" (как и "реализм") не гарантировало гениальности. Точно по Кибирову: И какими ж они оказались на деле,/ когда я их - увы! - прочитал!/ Даже Эллис, волшебный, неведомый Эллис/ Кобылинским плешивым предстал! Про Эллиса речь впереди, но, в сущности, все верно.

Для того, чтобы почувствовать своеобразие поэта или прозаика "второго ряда", необходим контекст. Его восстановлением и занимаются серьезные филологи. Том "Стихотворений и поэм" Д. С. Мережковского (СПб., "Академический проект"; серия "Новая Библиотека поэта) составлен, текстологически подготовлен и откомментирован К. А. Кумпан с восхищающей тщательностью. В него вошли все прижизненные сборники, множество стихов, распыленных по российским и эмигрантским периодическим изданиям, ряд прежде никогда не публиковавшихся текстов, что сохранились в архивах. Особого внимания заслуживает вступительная статья (компактная монография), в которой скрупулезно воссоздан путь Мережковского-стихотворца. Вовсе не стремясь преувеличить собственно поэтические достоинства стихов Мережковского, Кумпан замечательно точно соотносит их с "закрытой" личностью автора (об одиночестве Мережковского писали многие современники писателя), его душевным строем, биографией, эстетическими и религиозными поисками. Именно анализ стихов Мережковского позволяет понять его эволюцию: детская ортодоксальная религиозность - народнический утопизм студенческих лет - поиски "Неведомого Бога" в начале 1890-х годов - "декадентский" эстетизм середины 1890-х - утопия Царства Третьего Завета и Церкви Святого Духа. После статьи Кумпан суховатые и рациональные стихи Мережковского читаются иначе. Сквозь контуры философских и культурологических построений (быстро ставших общим достоянием эпохи) проступают очень личные ("слишком человеческие") духовные поиски. Мы же лгать обречены:/ Роковым узлом от века/ В слабом сердце человека/ Правда с ложью сплетены. // Лишь уста открою, - лгу,/ Я рассечь узлов не смею,/ А распутать не умею,/ Покориться не могу. // Лгу, чтоб верить, чтобы жить,/ И во лжи моей тоскую./ Пусть же петлю роковую,/ Жизни спутанную нить, // Цепи рабства и любви,/ Все, пред чем я полон страхом,/ Рассекут единым взмахом,/ Парка, ножницы твои!

Блестящая работа Кумпан возвращает творчеству Мережковского его подлинный смысловой объем - вроде бы всем известное имя писателя перестает быть "звуком пустым" (пустым слово "Мережковский" было и в контексте советских лживых поношений, и в пору бессмысленного тиражирования). Но бывают и еще более сложные истории. Имя Ивана Коневского (псевдоним Ивана Ивановича Ореуса; 1877 - 1901) было забыто всеми, кроме узких специалистов. Между тем после того, как двадцатичетырехлетний поэт утонул в латвийской речке, Брюсов писал: "Умер Ив. Коневской, на которого я надеялся больше, чем на всех других поэтов вместе. Пусть бы умер Бальмонт, Балтрушайтис, не говоря уж о Минском и Мережковском... но не он! не он! <...> Он только начинал, намечал пути, закладывал фундамент (о! по грандиозному плану). И вот храма не будет - одни камни, одни чертежи, пустыня мертвая и небеса над ней".

Легенда о Коневском (разумеется, гиперболизирующая его дарования, но возникшая не случайно) была актуальной и для следующего поэтического поколения. В его стихи внимательно всматривались московские футуристы, а Мандельштам в "Шуме времени" замечал: "То был юноша, достигший преждевременной зрелости и потому не читаемый русской молодежью: он шумел трудными стихами, как лес шумит под корень".

В "высоком косноязычии" Коневского сливаются отголоски германской романтической традиции (Новалис), русского фольклора и одической поэзии XVIII века, экспериментов Ницше и ранних французских модернистов. В его странных стихах и поэтически ориентированной прозе (пейзажи-медитации, странные эссе) слышится то тайна, граничащая с безумием, то предельная ясность, то далекое прошлое, то подступающее будущее (по-своему - Блок и Вячеслав Иванов, по-своему - Хлебников, Пастернак, Заболоцкий). Я - варяг из-за синего моря,/ Но усвоил протяжный язык,/ Что, степному раздолию вторя, Разметавшейся негой велик. // И велик тот язык и обилен:/ Что ни слово - увалов размах,/ А за слогом, что в слове усилен,/ Вьются всплески и в смежных слогах <...> И не дамся я тихой истоме,/ Только очи вперю я в простор./ Все, что есть в необъятном объеме, - / Все впитает мой впившийся взор. // И в луче я все солнце постигну,/ А в просветах берез - неба зрак./ На уступе устой свой воздвигну,/ Я из-за моря хмурый варяг.

Коневской возвращен нам томским издательством "Водолей". В книгу, подготовленную Е. И. Нечепоруком, вошли стихи, проза, эпистолярий, воспоминания современников. Книга непременно будет востребована не только историками, но и ценителями русской поэзии. И вполне возможно - поэтами.

То же издательство продолжает знакомить публику с наследием Эллиса (Льва Львовича Кобылинского; 1879 - 1947), сперва друга, а потом противника Андрея Белого, маргинального символиста, поклонника католического средневековья и переводчика Бодлера. (Того самого Эллиса, что воспет Цветаевой в поэме "Чародей" и походя задет в поэме Кибирова "Солнцедар".) Прежде в "Водолее" вышли его стихотворения и весьма занятный сборник статей "Русские символисты". Теперь черед дошел до неизданных и несобранных творений (издание подготовили А. В. Лавров, Г. В. Нефедьев, С. Н. Мироненко). Статьи, сочетающие поэтический экстаз, недюжинную эрудицию и ядовитую полемичность. Трактаты о теософии. Стихи, трогательно демонстрирующие полный набор символистских клише. Переводы из Данте, Петрарки, Верхарна и Жоржа Роденбаха (бодлеровские хорошо известны). В переложениях фрагментов "Божественной Комедии" (вошли в статью "Венец Данте") ощутим чистый восторг. Ныне, кажется, совершенно невозможный. Тем и привлекательный.