Про то, что короли бывают разными, в Англии, конечно, хорошо знают. Мало кто из монархов изображен Диккенсом с безусловной симпатией. (Разве что полулегендарный сакс Альфред, правивший в конце IX века.) Вот что пишет он не о ком-нибудь, но о самой Елизавете, государыне, при которой Англия отдохнула от гражданских и религиозных раздоров, обрела статус, как сказали бы теперь, сверхдержавы, преуспела в торговле и ремеслах и обзавелась Шекспиром: "Я думаю, на самом деле была она не так хороша, как о том говорили, и не так плоха. Она обладала многими достоинствами, но была грубой, капризной и вероломной, и в зрелые годы сохранила в полной мере все недостатки честолюбивой молодости. В целом же, на мой взгляд, она слишком много унаследовала от своего отца". Надо полагать, Диккенс рассчитывал, что читатели помнят его мнение об этом самом отце: "Нашлись писатели из числа протестантов, превозносившие Генриха Восьмого за то, что при нем совершилась Реформация. Но важнейшие заслуги в этом деле принадлежат не ему, а совсем другим людям, преступлениям же этого чудовища нет никаких оправданий, и тут уж никуда не денешься. И то, что он был кровопийцей и злодеем, настоящим извергом рода человеческого, и запятнал историю Англии кровью и грязью - чистая правда".

Вот так-то, а низверженный египетский король все равно был прав, когда утверждал: скоро в мире останется пять королей, четыре карточных - и английский.

Монархия - дело не принципа (разговоры о сакральности государей протестант Диккенс счел бы суеверным вздором), не целесообразности (чего только не творили английские короли!), а традиции. Именно потому, что короли - люди, их можно и должно судить. И "воспитывать". Чем и занимался народ Англии, одновременно "воспитывая" себя. Не всегда успешно: Диккенс явно верил в прогресс и был не склонен к идеализации прошлого (Средневековье он видел временем темным, религиозный мистицизм отождествлял с суеверием и нетерпимостью, поэтизации рыцарства скорее чуждался), но это не мешало ему говорить о духовных потерях. Вольно или невольно Диккенс убеждал юных читателей: все дело в людях, в которых (будь они короли, епископы, лорды, горожане или фермеры) всегда сложно переплетены добро и зло, благородство и мелочность, вера и цинизм.

Диккенсова история Англии переполнена всякой скверны, преступлений, измен, бесчестья, корыстолюбия и глупости. (А потому может служить противоядием русскому мазохизму, нашей безграмотной уверенности в том, что хуже, чем в Отечестве, нигде и никогда не жилось.) Но при всем при том - это история великой страны и великого народа. Немыслимая без мужества, великодушия, самоотверженности, любви к ближнему и доверенности к Творцу. История людей, то есть детей Божьих. Чтобы написать ее так наивно, весело и внятно, ужасаясь человеческим безобразиям и восхищаясь человеческим величием, конечно, надо было любить свою Англию. Но не меньше - детей. Детей вообще (то есть людей) и детей собственных, для которых Диккенс и написал свою "Историю...". Надеясь, что "в недалеком будущем она поможет им читать более толстые и более ценные книги на ту же тему".

Такие - толстые (иногда много-многотомные) и ценные - книги по истории России у нас есть. А вот "русского Диккенса" - нет. Может быть, поэтому мы столь часто плохо читаем своих историков и опрометчиво судим об истории России. Понадеемся, что книга Диккенса (удачно переведенная Т. Бердиковой и М. Тюнькиной) поможет нам взглянуть и на историю России без истеричного отчаяния и слащавой идеализации - трезво и сердечно. Как того и заслуживает история людей. Господь хранит не только Англию и королеву - Он хранит все.

11/05/2001

Новые журналы

Одно из самых отрадных событий в словесности первой половины года - публикация повести Владимира Курносенко "Свете тихий" в "Дружбе народов" (N 4). Курносенко, прежде челябинский, а ныне псковский житель, автор романа "Евпатий" (1996) - прозаик не "раскрученный", но тонкий и органичный, умеющий запечатлеть поэтичность грустной обыденной жизни. Время действия новой повести - ранняя перестройка. Место действия, как и в "Евпатии" задымленный, промышленный, обреченный Яминск, в котором легко угадывается Челябинск. Герои - священник-монах отец Варсонофий и три женщины, составляющие "церковный хор". Едут четверо из Яминска в далекую деревеньку, где служит отец Варсонофий. Рисуя четыре судьбы, четыре характера, четыре опыта приобщения к вере, Курносенко смог рассказать о том, что такое глубинная Россия. С ее тоскливым прошлым, с ее "перестроечными" надеждами (и тогда же набирающим силу "новым" хамством), с ее туманным будущим. Мягко чередуются бытовые эпизоды путешествия, церковной службы и возвращения, экскурсы в тайный мир персонажей и их прошлое, словно походя возникающие картины "общего плана". Никакой слащавости и наставительности нет и в помине. Растерянность, боль, надежда, дураковатый (но такой понятный) интеллигентско-неофитский энтузиазм, обездоленность деревенских старух, в воздухе развеянное безволие. Не слишком радостно завершается поездка священника и его певчих. (Хотя вроде бы и не случилось ничего дурного.) Но еще раньше мы узнаем о том, какие печали готовят отцу Варсонофию и трем женщинам новые времена. ("Дальнейшая его судьба покрывается густеющим с прозеленью мраком, в прогалах коего мерцают очертанья самых что ни на есть подлинных тюрьмы и сумы, от каковых, как известно, на Руси не приходится зарекаться никому".) И в финале, когда уже так грустно, что дальше вроде и некуда, - история чуда. Странного и простого, как все чудеса.

Не изменяет себе Инна Лиснянская ("При свете снега"). Рвется жизнь по всем возможным швам,/ Кровью сердца мысли разогреты:/ Боже, как завидую я вам,/ Неодушевленные предметы. // Ни греха, ни страха, ни вины,/ Ни завистливого подозренья,/ Что и вы душой наделены,/ Но у вас поболее терпенья.

Завершена публикация историко-документального романа Елены и Михаила Холмогоровых "Белый ворон. Ненаписанные мемуары". Написать эти мемуары должен был бы их главный герой граф Михаил Тариелович Лорис-Меликов, один из незадавшихся русских реформаторов, изобретатель формулировки "диктатура сердца и мысли" (современники и потомки "мысль" в ней ампутировали), чуть было не осчастлививший империю конституцией и парламентаризмом (помешало цареубийство 1 марта). Соавторы не на шутку полюбили "бархатного диктатора", что понятно: слишком много пошлостей прежде было наговорено об этом не худшем политике.

Отметим также работу Владимира Ионцева "Время великих кочевий. Международная миграция населения и развитие России", фрагменты книги последнего букеровского лауреата Михаила Шишкина "Русская Швейцария" и статью антибукеровского лауреата Евгения Ермолина о букеровском лауреате Анатолии Азольском. Кстати, издательство "Грантъ" только что выпустило книгу Азольского (уже третью!), куда вошли его новейший роман "Монахи" и роман давний - "Море Манцовых" (прежде известный как "Затяжной выстрел").

В "Звезде" (N 4) любителей "дамского чтива" ждет редкостно пошлая повесть "новой американки" Ирины Безладновой "Такая женщина". Читать же стоит письма литературоведа Наума Берковского к актрисе Алисе Коонен, воспоминания Елены Кумпан "Поговорим о странностях цензуры" (как систематично калечили поэтические книги Глеба Семенова) и мемуарную книгу Джорджа Оруэлла "Фунты лиха в Париже и Лондоне" (окончание в майском номере).

"Изюминкой" должна почитаться первая републикация (из берлинского еженедельника "Руль" от 24 августа 1924 года) трех сонетов Владимира Набокова. В общем как-то глупо получается: выпустили только что пятитомник Набокова-Сирина, "Руль" - источник тривиальный, а стихи печатаются в журнале... Что же до самих сонетов, то вот третий: Повеяло прошедшим... Я живу/ там... далеко... в какой-то тьме певучей.../ Под аркою мелькает луч плавучий - / плеснув веслом выходит на Неву. // Гиганты ждут... Один склонил главу,/ все подпирая мраморные тучи./ Их четверо. Изгиб локтей могучий/ звездистую пронзает синеву. // Чего им ждать? Что под мостами плещет?/ Какая сила в воздухе трепещет,/ проносится?.. О чем мне шепчет Бог? // Мы странствуем - а дух стоит на страже;/ единый путь - и множество дорог;/ тьма горестей - и стон один: куда же? Остальные в том же духе и на том же уровне.

В "Октябре" (N 4) всего занимательнее главы из мемуарной книги Дмитрия Бобышева "Человекотекст" - "Я здесь": молодой Евгений Рейн, молодой Анатолий Найман, молодая и полная завороженность стихами. Ну и Дмитрий Бобышев в этом тексте совсем молодой. Кроме поэзии, была еще и суровая жизнь. К примеру, натаскивала автора перед экзаменом по физической химии некая девушка Галя. Поскольку предмет знала основательно - в отличие от нашего поэта. Получила же означенная Галя на экзамене двойку, а поэт - четверку. Поскольку фамилия у Гали была еврейская, а у поэта - русская. И у экзаменаторши - тоже. Некоторое время назад - весьма известная, явно более, чем фамилия Бобышева. Экзамен принимала Нина Андреева. Та самая. Она и в молодости, оказывается, не могла поступаться принципами.

Поклонники Эдварда Радзинского найдут в журнале окончание повести "Игры писателей" (Бомарше, де Сад и прочие Шатобрианы в красивых костюмах), а любители Михаила Веллера - "Белого ослика". "Внекомандные" читатели могут не беспокоиться.

16/05/2001

Погуляли и... еще погуляем

"Золотой век" завершиться не может

В конце минувшей недели литераторское сообщество три дня прощалось с "Золотым веком". Альманах этот придумали поэт Владимир Салимон и художник Сергей Семенов десять лет назад. Об эту пору в большой моде были две заунывных песни: первая - про конец русской литературы, вторая - про неизбежную всеобщую бедность. На этом фоне затея Салимона и Семенова гляделась дикой наглостью: альбомный формат, белая бумага, полиграфические излишества, изобилие смешных и изысканных иллюстраций, вызывающе оптимистичное название. Разумеется, то была рискованная игра. Слово "век" писалось по старой орфографии ("ять" по середке, "ер" в конце). В семеновских рисунках последовательно варьировались мотивы "советского классицизма", то есть артистично стилизовалась неуклюжая стилизация "былой роскоши". (Эта установка выдерживалась и Константином Побединым и Игорем Смирновым, оформлявшими альманах "во след Семенову".) Отсылка к Гезиоду и Овидию предполагала будущий (все полагали - скорый) конец времени, когда "не было шлемов, мечей, упражнений военных" и "сладкий вкушали покой безопасно живущие люди". Ну а зримое выпадение из "сегодняшнего исторического контекста" заставляло вспомнить строки Пастернака о "пире Платона во время чумы". При этом, однако, авторы нового безнадежного издания отнюдь не чурались "проклятой современности" и "политической ангажированности". В "Золотой век" отдавали свои сочинения те же прозаики, поэты, эссеисты, что печатались в почтенных толстых журналах и альманахах для "новых умных", в "продвинутых" газетах и глянцевых изданиях. И не сказать, чтобы несли Салимону непременно "самое лучшее". А "Золотой век" все равно получался.

Он был смешным. Иногда - наивным. Иногда - грубоватым. Иногда - модничающим и интересничающим. Иногда - пристрастным либо излишне снисходительным. Но неизменно - золотым. Может быть, потому что Салимону удалось-таки, опровергая Пушкина и Крылова, впрячь в свою колесницу коня, трепетную лань, лебедя, рака, щуку и еще множество симпатичных созданий. За десять лет эта компания вытянула тринадцать полновесных волюмов. Каковы они были, можно судить по составу "Избранного", что нынче смастерили Салимон и один из его вернейших споспешников Евгений Попов. Здесь расположились стихи и проза полусотни сочинителей, без подавляющего большинства которых не представишь себе словесности отгремевшего десятилетия. Марина Кудимова и Вера Павлова, Нина Садур и Элла Крылова, Светлана Кекова и Олеся Николаева, Михаил Айзенберг и Тимур Кибиров, Зуфар Гареев и Алексей Слаповский, Михаил Поздняев и Лев Рубинштейн, Вячеслав Пьецух и Юрий Кублановский, Иван Жданов и Виталий Кальпиди, Сергей Боровиков и Юрий Малецкий...Безвременно ушедшие от нас Генрих Сапгир, Андрей Сергеев, Сергей Шерстюк... Всех не исчислишь, хотя и жаль. Но того занятнее другое: не встретив в "Золотом веке" кого-то из одаренных писателей, испытываешь только легкое удивление. Неужели не печатался? А ведь мог бы. И смотрелся бы отлично. Ничего, в следующий раз...

Следующего раза, похоже, не будет. Три дня в Манеже (всегда с "Золотым веком" дружившем) шло прощание с альманахом, праздником, десятилетием. Молодые артисты МХАТа читали прозу, а поэты стихи. Произносились речи, продавались книги, разыгрывались в лотерею сувениры (в том числе "золотовечные" футболки) и осушались рюмки. Случился даже "похмельный круглый стол". На предмет туманного, как водится, будущего русской словесности. На вопросы любопытствующих, что же все-таки случилось, хитроулыбчивый Владимир Салимон отвечал обтекаемо. Очень может статься, что нечто новое измыслил. (И уж точно не какой-нибудь "Серебряный век", не дождетесь!) Но если даже и нет, если другие дела влекут поэта-редактора, если показалось ему, что лучше "дать дорогу" иным выдумщикам и фантазерам, - все равно наш "Золотой век" не кончился. Как не кончается все по-настоящему хорошее, живое, свободное. Какое бы тысячелетье на дворе не кочевряжилось.