22/05/2001

Когда смиренная, а когда и не очень

Серия "Проза поэта" набирает силу

Небольшие книжки в благородных серебристых обложках, украшенных портретом сочинителя, его факсимиле и логотипом серии - "Проза поэта", "Вагриус" выпускает примерно год. Поначалу проект скорее настораживал. Едва ли не первыми к читателю пришли томики Владимира Высоцкого и Зинаиды Гиппиус. Меж тем при всей любви к песням Высоцкого его прозаические опусы затруднительно не счесть графоманскими, а рассказы Гиппиус (впрочем, как и не вместившиеся в книжицу романы) интересны только специалистам. Скепсис вызывала и сама идея: в конце концов Пастернаком и Ахматовой сейчас никого не удивишь, а Пушкиным и Лермонтовым - тем паче. (Впрочем, авторы "Капитанской дочки" и "Героя нашего времени" пока стоят в очереди.)

Сейчас, когда число изданных книг перевалило за полтора десятка, должно признать: замысел удался. К примеру, в изрядной груде прозаических сочинений Блока (преимущественно - рецензий) теряются пронзительные лирические шедевры - составленный Валентином Фатющенко томик их высвечивает. "Молнии искусства", "Русские дэнди", "Ни сны, ни явь", "Судьба Аполлона Григорьева", "Катилина" - право, эти тексты стоят многих стихов, а все ли преданные поклонники Блока их читали? Точно организован Анатолием Найманом томик Ахматовой, чья проза расквартирована по трем разделам - мемуары, тексты, сопутствующие "Поэме без героя", пушкинистика. Кстати, читая именно в этой книге статьи о "Каменном госте", незавершенных пушкинских повестях или гибели поэта, понимаешь сколь лирична (и автобиографична) научно корректная и стилистически скупая ахматовская пушкиниана. Продуманность составительской концепции и забота о читателе ощутимы в сборниках Пастернака (подготовлен Евгением Пастернаком), Хлебникова (вот где пришлось помучиться с отбором, но Евгений Арензон задачу решил), Мандельштама (сверхконцентрированное предисловие академика Михаила Гаспарова).

Разумеется, серийный формат (около 10 печатных листов) создает в иных случаях сложности. Как ни крути, а главная книга Андрея Белого - преогромный "Петербург". Белому вообще, быть может, место в другой, пока не существующей, серии - "Стихи прозаиков". Но, оставив шуточки, видим: предложенный Владимиром Пискуновым состав - "Котик Летаев" и три рассказа - настраивает читателя на волну Белого.

Покамест в серии доминирует русский "серебряный век". Кроме названных книг, появились томики Саши Черного, Маяковского, Цветаевой, Есенина, Мариенгофа (тот еще, между нами говоря, поэт). Планируются, понятное дело, Брюсов, Гумилев, Кузмин и, что любопытнее, Василий Каменский. (Естественно возникают вопросы об Анненском, Ходасевиче, Георгии Иванове и - это важнее! - Иванове Вячеславе.) Но намечены и другие линии. Вслед за отменной книжкой Райнера Мария Рильке (составитель Михаил Рудницкий) должны появиться сборники Гейне, Бодлера, Аполлинера. Современность представлена Беллой Ахмадулиной (весьма занятен ее прозаический профиль), повсеместным-непременным Андреем Вознесенским и готовящимся к печати Давидом Самойловым. Уверен, что серию украсили бы книги Иосифа Бродского, Семена Липкина, Виктора Сосноры.

Наш XIX век по-настоящему еще не тронут. Меж тем не менее обаятелен, чем в своей поэтической ипостаси, прозаик Аполлон Григорьев. (Я бы, честно говоря, серию им и открыл.) Замечательную прозу писал Случевский, при этом - редкий для поэта поворот - сюжетную. По-своему колоритны "физиологические" опыты Некрасова, без которых не было бы его великой поэзии. Повестями Апухтина восхищался (и не зря!) Булгаков. Кроме того, у многих поэтов (от великого Баратынского до позабытого Бернета) найдутся одиночные прозаические удачи. В начале 1980-х Александр Осповат выпустил великолепный том "Проза русских поэтов", где были и Рылеев, и Константин Аксаков, и Мей, и Владимир Соловьев. Совсем не худо бы включить в серию и "коллективные" книжки. Это, конечно, потребует дизайнерских ухищрений. Но чего не сделаешь, дабы проект сохранил осмысленность и изящество? Чтобы мы чувствовали, не зря наши поэты писали прозу. Когда "смиренную", а когда и громокипящую, экстравагантную, взрывную. Настоящую.

25/05/2001

Юз и Юзефович

Полку литературных лавроносцев прибыло

В субботу Фонд Альфреда Тепфера вручил Пушкинскую премию Юзу Алешковскому. Имя нового лауреата было названо еще в феврале. Тогда же стало известно, что отныне премия будет присуждаться не ежегодно, а раз в два года. То ли денег в фонде поубавилось, то ли негласный, но всем известный распорядитель пушкинско-тепферовского процесса (и первый лауреат) Андрей Битов решил, что большинство достойных сочинителей уже отмечено, а абы кого в элитный клуб лауреатов пускать не след. В общем передохнем до 2003 года, когда - в связи с трехсотлетием Петербурга - следующую премию вручат не в первопрестольной, а на невских берегах. Всего вернее - их уроженцу.

Днем раньше в Питере завершился марафон новорожденного "Национального бестселлера". В отличие от номенклатурной "тепферовки" здесь процедура демократична до пародийности. Предложения номинаторов (бодрящие групповщиной, "перекрестными опылением" и самовыдвижениями) рассматривает Большое жюри, голосовательная машина которого формирует шорт-лист. Затем публично сообщают о своих приоритетах члены Малого жюри, а при равенстве голосов, доставшихся двум или более соискателям, проблему авторитарно разрешает почетный председатель. Впрочем, услуги приглашенной на эту роль Ирины Хакамады не потребовались. Члены Малого жюри за себя постояли. Проманкировал обязанностями только тележурналист Дмитрий Дибров. Заключенный Эдуард Лимонов через адвоката передал свое загодя понятное решение: премии заслуживает "Книга мертвых" Эдуарда Лимонова. Банкир Владимир Коган (которого при информировании о составе Малого жюри журналисты дружно спутали с переводчиком Виктором Коганом) отдал предпочтение "Идущим в ночи" Александра Проханова. (Крепки традиции: Савва Морозов тоже прикармливал бомбистов.) Артемий Троицкий назвал "Оправдание" Дмитрия Быкова. Дело решили литераторы: поэт Елена Шварц и прозаик Павел Крусанов проголосовали за исторический детектив Леонида Юзефовича "Князь ветра". (Сергей Болмат и Владимир Сорокин получили по "баранке".) Юзефович стал лауреатом.

Универсальный закон Жванецкого-Черномырдина посрамлен. На сей раз делали, как всегда, а вышло, как лучше. Тоскливо, конечно, что за бортом "бестселлерного" шорт-листа осталась лучшая проза 2000 года. Тосклива и "статусно-тусовочная" стратегия Пушкинской премии. Но роман Юзефовича о сыщике Путилине - вещь изящная, местами "вкусно написанная", с увлекательным сюжетом, читабельная. Опубликованный "Дружбой народов" (2000, NN 1-2) "Князь ветра" только что выпущен "Вагриусом" и, возможно, допечатка в 50 000, обещанная оргкомитетом премии, и разойдется. (Что вряд ли бы случилось при другом победителе забега "Национальный бестселлер".) Что же до автора песен "Товарищ Сталин, вы большой ученый..." и "Окурочек", повестей "Карусель", "Маскировка", "Кенгуру", "Синенький скромный платочек", "Перстень в футляре", то нашей любви к нему не повредит никакая премия. Ну и сходство имени одного лауреата с фамилией второго настраивает на мажорный лад.

28/05/2001

Новые журналы

"Звезду" (N 5) открывает большая подборка "Из стихов последнего года" Виктора Кривулина (1944-2001), а закрывает статья Андрея Арьева о безвременно ушедшем поэте. "Слово Виктора Кривулина - на самом деле прощальное слово, открывающее в нашей извечной обители скорбей и печалей неведомые лирические горизонты. Чем решительнее поэт сокрушался о своем отечестве, тем сердечнее представлял: то колющий то режущий уют/ то зрелище при свете самопальном/ стекла и музыки - там русские поют/ на языке своем прощальном..."

Впервые полностью публикуется трагифарс Иосифа Бродского "Демократия!". В 1990 году "Континент" напечатал лишь первый акт - о том, как в некой обобщенной "подсоветской" стране по приказу из Москвы вводилась эта самая демократия. Второй акт - о результатах случившейся операции. "Из всех животных человек самое опасное. Особенно при демократии, потому что она <...> граничит с зоологией. Инстинкты, понимаешь, при тирании в человеке дремавшие, просыпаются... При демократии от него даже хищникам достается, даже леопардам...".

Завершается публикации мемуарной книги Джорджа Оруэлла "Фунты лиха в Париже и Лондоне". Впервые на русский переведено "Жизнеописание доктора Джона Донна, покойного настоятеля собора св. Павла в Лондоне", написанное Айзеком Уолтоном, близким другом великого английского поэта-метафизика для посмертного издания его сочинений в 1655 году.

Редкое и неизменное напряжение мысли организует переписку писателя Юрия Домбровского и выдающегося филолога и историка Якова Лурье: речь здесь идет о русских средневековых ересях, раннем христианстве, антисемитизме, революции, тайной полиции - то есть о главных сюжетах прозы Домбровского и научных штудий Лурье.

"Дружба народов" (N 5) радует рассказами Эргали Гера "Глухой музыкант, слепые менты, бухие писаки..." (московское лето 1980 - олимпийского - года; разом экстравагантное и заурядное приключение автора и Еремы, т. е. поэта Александра Еременко) и Константина Плешакова "Ведьма" (рассказчик попадает на заброшенный хутор в Литве, где становится свидетелем таинственных событий с долгой предысторией). Рассказы ясные, элегантные, с тонким юмором - и без претензий.

Роман екатеринбургского прозаика Валерия Исхакова "Читатель Чехова", напротив, вещь достаточно амбициозная. Это хорошо сделанная постмодернистская проза о взаимопревращениях словесности и реальности. Читатель обречен на блуждание меж трех текстов - собственно повествования и двух вставных опусов, прихотливо соотнесенных друг с другом. Наряду с Чеховым стоит держать в памяти классические романы Александра Дюма. Временами автор, кажется, и сам запутывается в своих хитросплетениях, игре времен, снов, вымыслов и домыслов. Выручает изящество слога, самоирония и чувство подлинной любви к литературе - прошлой, настоящей и будущей. Открывают роман два эпиграфа: "Только для читателей!" и "Министерство культуры предупреждает: чтение опасно для вашего здоровья!" Ну да, минздрав уж сколько лет предупреждает, а мы, знай себе, курим. И читаем. Несколько раз на протяжении исхаковского романа звучит "роковая" фраза - "Читатель Чехова исчез". Явная дезинформация. Как заметил по сходному поводу наш президент: "Не дождетесь!"

Весьма интересна статья Сергея Филатова и Романа Лункина "Другая Святая Русь. Духовный опыт возрождения Русского Севера". Исследованию предпослано трогательное посвящение - "светлой памяти Марфы Борецкой" (последней посадницы вольного Великого Новгорода). В постскриптуме приведено суждение "одного из самых уважаемых и просвещенных священников Новгорода" о первом варианте исследования: "Все, что вы описали, - лишь первые, слабые ростки. Ваша статья, наверное, будет соответствовать реальности лет через двадцать, если все будет идти, как идет".

В "Знамени" (N 5) обратим внимание на рассказы питерца Николая Кононова (автора прошумевшего в прошлом году романа "Похороны кузнечика"), стихи Юрия Арабова и Дмитрия Александровича Пригова (его попробуй-ка обойди; хотя, по-моему, такая же тощища, как всегда). Мне же главным поэтическим событием (думаю, не только журнального номера и этого месяца) представляется подборка Михаила Айзенберга "Тайные рычаги": Мелкий дождик ходит тихо,/ как индейский проводник./ Вот крапива, вот гречиха./ Кто садовник? Я грибник. // Елей пасмурная хвоя,/ их драконья чешуя./ Но не вижу ничего я./ Ничего не слышу я. // Только слышу - тоньше вздоха/ ветер ходит надо мной,/ да шумит ольха-елоха/ далеко за тишиной. // С неба ровно-голубого,/ из недавнего угла/ для живущего любого/ изготовлена стрела. // Кто успеет уклониться/ лет ее признав едва?/ Вот невидимая птица/ и поет, как тетива.

Позиция "несущей прозы" отведена "роману" (40 журнальных страниц) Марины Москвиной "Мусорная корзина для алмазной сутры". Очень интеллигентная смесь из Виктора Пелевина, Владимира Шарова и прочих кассовых мудрецов. Игровая ностальгия по советчине, игровая сентиментальность, игровой буддизм. "Вот вам россыпь историй про моих стариков. Повторяю, что это были люди выдающихся способностей, даже не люди, а переходные существа между человеком и богом, лишенные определенных внешних признаков, без корней, без истоков, без прибежища, без опоры, но они, полные жизни, зримые, подобные Луне, отражались в тысяче рек - во всей своей силе и чистоте". Хотите верьте, хотите нет. Простодушный (при установке на некоторый изыск и многочисленных цитатах из Бродского) рассказ Ирины Кудесовой "Циники. История любви", по-моему, живее и занимательнее.

"Здравствуй, мама! Вспомнил, что ты спрашивала, как по-английски "кавун". Очень забавно: "water-melon". Звучит так: "вотер-мэлон". А значит: "вода-дыня", то есть, наверное, "дыня, в которой больше воды, чем дыни"! А это правда, ведь арбуз на 98% состоит из воды! Целую! Толя". Это одно из писем, что слал своей матери из Лондона писатель Анатолий Кузнецов (автор документального романа "Бабий Яр" в 1969 году стал невозвращенцем). Письма публикуются сыном Кузнецова - Алексеем (ему самому переписываться с отцом не позволили, да и о переписке бабушки мальчик не знал). Короткие, вроде бы "легкомысленные", "бытовые", "туристские" письма отца перемежаются рассказами сына о семье, о жизни бабушки, о судьбе этих самых писем. Никакого пафоса и надрыва. Грусть приходит сама собой. "Ездили мы на самую крайнюю точку Англии на западе, выходящую на Атлантический океан. Ехали целый день, почти 500 км, и ночью уже доехали до конца дороги. Дальше были вот эти скалы, что на открытке, - и океан. Древним обитателям Англии казалось, что тут земля кончается, и они назвали этот мыс "Ландс Энд" - "Конец Земли". Так что мы побывали на конце земли!" Последний комментарий сына: "Меня иногда спрашивают: был ли он счастлив в годы эмиграции? Да откуда же мне знать! А как только пытаешься анализировать, вычислять - получается какая-то чепуха. В самом деле: человек познал свободу, любовь, построил дом, путешествовал, наслаждался миром, покоем и любимой работой. А дальше - только три даты. В мае 1979 года у него родилась дочь. В июне 1979 года он умер. В августе 1979 года ему бы исполнилось 50 лет. Вот такое счастье русского писателя..."