24/04/2001

Неоспоримо

Александр Солженицын наградил Константина Воробьева и Евгения Носова

Четвертую премию Александра Солженицына разделили Константин Воробьев (посмертно) и Евгений Носов - "два писателя, чьи произведения в полновесной правде явили трагическое начало Великой войны, ее ход, ее последствия для русской деревни и позднюю горечь пренебреженных ветеранов". Два месяца, разделивших объявление новых лауреатов и их публичное чествование, мало что добавили к этой емкой формулировке. Константин Воробьев и Евгений Носов - большие писатели, чьи книги стоит читать и перечитывать. Выбор жюри продуман, значим и, видимо, соотнесен, как с памятной исторической вехой (шестидесятилетие германской агрессии, вступления Второй мировой войны на русскую землю), так и с общей стратегией премии. Каждое присуждение учрежденной Солженицыным награды было одновременно закономерным и неожиданным: лауреатами становились филолог Владимир Топоров, поэт Инна Лиснянская, прозаик Валентин Распутин (общественное мнение предрекало ему первую премию, а когда этого не случилось было сочтено, что Распутину лауреатом не быть). Нынешнее не исключение, хотя при основании премии сообщалось о возможности посмертных награждений.

Говорить о мощной и скорбной прозе Воробьева и Носова без аффектации и общих мест трудно. Это ощущалось как при освещении премиального сюжета в прессе, так и на церемонии награждения. Возможны, однако, и исключения. С насыщенной речью Солженицына читатель сможет познакомиться в майском номере "Нового мира". Очень личностно говорили дети Константина Воробьева - дочь Наталья и сын Сергей. В выступлении Евгения Носова чистая радость расслышанного писателя (за премией последовало долгожданное издание двух книг) сливалась с горечью: премия явилась неожиданно, когда Носов почитал себя забытым. Видимо, все-таки не всеми - порукой тому было эмоциональная и трогательная, очень домашняя, речь Евгении Спасской, сотрудницы Курского краеведческого музея (оба лауреата - уроженцы Курской губернии). Выступили также Игорь Золотусский, страстно писавший о прозе Воробьева много лет назад, когда мужественного писателя поносила свора казенных литераторов (Золотусский благородно напомнил о еще одном защитнике Воробьева - безвременно скончавшемся Юрии Томашевском), Константин Ваншенкин, молодой критик Сергей Федякин.

Журналисты задавались привычным вопросом - "Станут ли книги Воробьева и Носова бестселлерами?" Как знать. Ясно, однако, что в России достаточно читателей, для которых существенно мнение Солженицына о собратьях по перу. Можно с уверенностью сказать, что многие из них сочтут необходимым прочитать (или перечитать) "Крик", "Убиты под Москвой", "Вот придет великан" Константина Воробьева, "Усвятских шлемоносцев" и "Красное вино победы" Евгения Носова. Это ли не награда для настоящего писателя. И для настоящего читателя - тоже.

26/04/2001

Великое обязьянье дело

У нас будет Ремизов

Издательство "Русская книга" взялось за выпуск Собрания сочинений Алексея Ремизова, подготовленного Институтом русской литературы (Пушкинский Дом) РАН. Нумерация томов спрятана в выходных данных, а на корешках ярко-красных книг оттиснуты золотом дразнящие названия - "Докука и балагурье", "Оказион", "Иверень". Пока из десяти намеченных томов вышло пять. Кроме уже названных, вобравших сказки, малые рассказы и воспоминания о детстве-отрочестве-юности-молодости, изданы роман "Пруд" (две сильно разнящиеся редакциями) и "Взвихренная Русь", одна из самых сильных и страшных книг о революции. В скором времени появятся еще пять томов: повести ("Часы", гениальные "Крестовые сестры", отчаянная "Пятая язва", "Плачущая канава"), "Лимонарь" (переложения легенд, житийных книг, древнерусских повестей, удивительно сочетающие стилизацию архаичного слога и остроту чувств современника эпохи великого истребления людей и духовных ценностей), "Огонь вещей" (таинственные опыты по претворению снов в литературу), "Учитель музыки" и "Петербургский буерак", продолжающие мемуарную линию книг "Подстриженными глазами" и "Иверень". Плюю через левое плечо, стучу по деревяшке, но все-таки говорю: дух и сейчас захватывает.

Алексей Михайлович Ремизов, родившийся в крепкой московской купеческой семье (1877) и скончавшийся в парижском далеке (1957) - писатель совершенно фантастический. Всю жизнь он страдал от недугов, физической ущербности, безденежья, неадекватности любым обыденным обстоятельствам - и дотянул, не переставая работать, до восьмидесяти лет. Всю жизнь он был "книжником", нуждавшимся в старых рукописях, как в наркотике, чувствующим себя естественно лишь в царстве букв, слов, заковыристых почерков, диковинных шрифтов и обманчивых шифров - и с предельной ясностью вел речь о трагических парадоксах человеческого сознания новейших времен. Всю жизнь он думал о самом страшном, о богооставленности человека, о его личной ответственности за мировое зло, о невозможности счастья - и забавлялся чертиками, игрушками, розыграшами, превращая тоскливый быт полунищего литератора (молодость, долгие годы изгнания) или антибыт революционных лет в дурашливую (а подчас - еретическую) игру. Всю жизнь он был "сновидцем" (дело тут не только в специальных "снотолковательных" книгах Ремизова, но в самом строе его "разорванного", ассоциативного, антилогичного поэтического мышления) - и умел разглядеть и запечатлеть словом самую что ни на есть натуральную натуру. Всю жизнь он числился выдумщиком - и в большинстве книг обходился без оригинальных сюжетов, строя повествование либо на автобиографическом материале (самое личное - "автобиографическая" закваска ощутима даже в наиболее "правильных" литературных вещах, вроде "Пруда" или "Крестовых сестер"), либо на основе фольклора или близкой к фольклору средневековой словесности (самое общее). Очень рано почувствовав "неправду" русской жизни, пройдя сквозь революционный соблазн (и поплатившись за него ссылкой), выговорив отечеству жгучие укоризны, увидев в бесновании семнадцатого года страшную расплату за многовековые грехи, Ремизов жил только русским мифом, русской мечтой, русским языком со всеми его изгибами и "закрутами", воспарениями и оговорками, вольностями и пленительными несуразностями, письменными мудреностями и устной забубенностью. Немыслимый и себя не мыслящий вне живого русского языка (слово Ремизова - вспышка от соприкосновения "древлекнижного" и "уличного"), Ремизов на долгие годы был вышвырнут из России - с кровью отодран и от своего "источника" и от своего потенциального читателя. И не погиб. И не переменился. И выговорил свое.

В 1918 году Ремизов выкрикнул в харю "вонючей, торжествующей обезьяны, питающейся падалью, реквизированным сахаром и ананасами": "И еще скажу тебе, понимаешь ли ты, что я последний нищий, собираю окурки, чтобы набить хоть одну цельную папиросу, всем приятелям и знакомым должный, и никогда не знаю, буду ли завтра обедать или только языком щелкать, и тело мое измождено, душа измучена, кожа с нее содрана - ты не понимаешь? - понимаешь ли ты, что под видом благодеяния народу, ты запускаешь лапу не в карман мой, который пуст, а лезешь к моей шее, к кресту моему, который тяжелее золота и горячее огня.

Прочь, обезьяньи лапы! Ты не смеешь! Мой труд нельзя ни реквизировать, ни национализировать, как нельзя мысли моей ни повелевать, ни приказывать - меня можно только убить".

Ремизов знал цену метафоре. Убивают, обманывают простецов посулами "земли и мира", насильничают, давят вольное слово, лузгают семечки, крошат в окрошку прошлое и будущее не обезьяны - люди. И, "реабилитируя" хвостатых забавников, Ремизов придумал Обезьянью Великую и Вольную Палату - союз свободных творцов и попросту добрых людей, мучающихся в злобном и пошлом здешнем мире, но признающих лишь веселую и мудрую власть царя обезьянского Асыки Первого. Пародируя советский новояз и стародавние церемонии, "канцелярист обезвелволпала" сочинял Асыкины указы и манифесты, жаловавал грамотами и орденами, возводил в княжеское и кавалерское достоинства Блока и Розанова, Замятина и Щеголева, Шестова и Андрея Белого, а когда Гумилев пожелал быть обезьяньим графом, обещал "спросить". "А и в самом деле, - подумал я, - графов не полагается, но если заводить, но только одного, и таким может быть только Гумилев". Обезьяньего графа расстреляли, кавалеров и князей либо повыморили, либо засадили в клетки немоты, либо, освободив от хвостов, души и совести, приспособили к "человеческим делам". А неуклюжий, вихрастый канцелярист убежал от расстрельщиков-тюремщиков, чтобы лить на чужбине обезьяньи слезы, ворошить прошлое, шептать молитвы, ждать чуда и потешить добрых людей. Не слишком рассчитывая на понимание.

Ремизов не раз печалился о малочисленности читателей. Но всегда признавал - они есть. Да еще какие! И философы, и писатели (не касаясь вопроса об огромном воздействии Ремизова на прозу 20-х годов, замечу только, что без "ремизовского" закваса не было бы Замятина и Цветаевой, какими мы их знаем), и издатели, выпускавшие заведомо "проигрышные", странные, скоморошьи книжицы горестного забавника, и филологи, в том числе те, что отдались "безнадежному делу" 20, а то и 30 лет назад, когда о возращении Ремизова и заикаться было не положено. Их тщанием ныне издается образцовый десятитомник - с выверенными текстами (ох, нелегкая это работа, учитывая причуды каллиграфа-сочинителя и его страсть к постоянным переделкам), подробными комментариями (Ремизов знал много и концы в воду прятать любил), концептуальными статьями. Царь Асыка наверняка уже возвел в кавалерственное (а то и княжеское) достоинство славных переписчиков-толкователей его любимого канцеляриста - Аллу Грачеву, Ингу Данилову, Елену Обатнину, Ольгу Раевскую-Хьюз, Александра Данилевского, Александра Лаврова, бессменного издательского редактора Валентину Шагалову и всех-всех-всех, кто споспешествовал выходу издания на белый свет. Не такой Асыка государь, чтобы оставить без своего благоволения ревнителей великого и вольного обезьяньего дела! А что вести о царских милостях еще не дошли, так и путь до Асыкиной обители долог, електрическим интернетом в тех краях не балуются, а от щелкоперов газетных вход крепко стерегут. (Оно и верно, еще наврут с три короба.) Но от верных обезьян слышано: будут от Асыки жалованные грамоты, ларцы золотые-серебрянные, яхонты изумрудные, скатерти самобранные и связка воблы в придачу. Как выйдут десять томов, так и доставят сокровенными тропами царские дары. А коли дозволят собрание продолжить (Ремизов еще много чего написал), то сулится царь Асыка сам на Русь пожаловать. И такой пир задать, что не снился даже и верному обезьяньему канцеляристу.

28/04/2001

Бог хранит все

"Издательство Независимая Газета" выпустила "Историю Англии для юных" Чарльза Диккенса

"Историю Англии для юных" (A Child's History of England) Диккенс написал в 1853 году. Об эту пору он уже был автором "Посмертных записок Пиквикского клуба", романов "Приключения Оливера Твиста", "Лавка древностей", "Домби и сын", "Дэвид Копперфильд", "Рождественских повестей" и других книг, составивших его беспримерную славу. Диккенс был невероятно популярен, в деньгах он не нуждался, "творческим кризисом" и не пахло, замыслов хватало, а Англия (да и весь просвещенный мир) нетерпеливо ждали новых романов. И не долго ждать пришлось: в том же 1853-м появился "Холодный дом", годом позже - "Тяжелые времена", а в 1857-м - "Крошка Доррит".

И все же Диккенс нашел время и охоту, чтобы рассказать о том, какие дела творились на двух островах (большой - Англия с Шотландией, поменьше - Ирландия) со времен римского завоевания (легионы Цезаря двинулись на Британию в 55 году до Рождества Христова) и до Славной революции (1688). Впрочем, по необходимости коротко говорит Диккенс и о том, что было раньше и позже.

"В глубокой древности, давным-давно, еще до того, как наш Спаситель был рожден на свет и положен вместо колыбельки в ясли, эти острова находились на том же самом месте и бурное море бушевало вокруг них так же, как бушует теперь. Но тогда по нему еще не сновали большие корабли с удалыми матросами на борту, бороздя его из конца в конец. Море было пустынно и печально". Строки эти напоминают о начале книги Бытия (мир до сотворения), а у читателей русских возникает еще одна ассоциация (Диккенсом, конечно, не запланированная) - зачин "Медного всадника". Только никакого царя-демиурга, вроде пушкинского не названного по имени Петра, у Диккенса не появится. Божий мир был создан один раз, а народ, культура и государство складывались веками - медленно и трудно. И если бриттов теснили саксы, а потом саксы резались с датчанами, а потом случилось норманское завоевание, от этого история не прерывалась. И как бы худо ни приходилось островитянам, какие бы дурные властители ими ни правили, до какого бы греха ни доходили гордые бароны и отчаявшиеся простолюдины, - все это была история Англии. Каковая со Славной революцией не кончилась, ибо на двух последних страницах Диккенсовой книги умещаются еще полтораста с лишним лет. И последний абзац:

"Королева Виктория, его (Георга IV. - А. Н.) племянница <...> взошла на престол двенадцатого июня 1837 года <...> Виктория замечательная и всеми любимая правительница. И потому я заканчиваю восклицанием: "Боже, храни королеву!" С тех пор минуло еще почти полтора века, мир удивительно изменился (иные утврждают: "как никогда", но, читая Диккенса, в этом сомневаешься), а финальные слова "Истории Англии для юных" в Соединенном королевстве звучат с прежней веселой торжественностью. Правда, время от времени всякие социологические службы сообщают о росте антимонархических настроений в связи с очередными скандалами и бедами в королевском семействе, но, оглянувшись на английскую историю, воспринимаешь эти слухи не слишком всерьез. Кто-то, а островитяне умели разбираться со своими государями. Уж на что негодяй был Иоанн Безземельный, а вытрясли из него Великую хартию вольностей. И, вытерпев многолетнюю войну Алой и Белой розы, не только от монархического принципа не отказались, но и Смутой ее не назвали. Осудив Карла I на казнь (почин положили!), через десяток лет, после смерти Кромвеля (кстати, примеривавшегося к короне), учинили Реставрацию. Ну а в дни Славной революции, по сути дела, позволили Якову II сбежать во Францию.