Каждой новой работой Трифонов расширял горизонты нашей свободы, противоборствуя как с официальной идеологией, так и с собственной - биографически обусловленной и выстраданной - мифологией. Это медленное, трудное, но неуклонное и неотменяемое освобождение было бы невозможно, не возрастай в том же ритме трифоновская уверенность: бесценна жизнь вообще и жизнь всякого человека - в частности. Прежде казавшиеся столь значимыми и сокрушительными "обмены" и "итоги" в контексте "разговора о жизни и смерти" не то чтобы вовсе утрачивали смысл (черное от белого Трифонов всегда отличал), но теряли в весе. Недавнее прошлое и пропитанная его ядовитыми соками современность становились объектом не столько суда, сколько понимания. И сострадания. Сострадания к тем, кто, подобно самому писателю, искал связь меж этой и "другой" жизнями, то есть был занят "работой понимания". И к тем, кто ждал понимания от окружающих, не умея либо не желая сделать встречный шаг. И даже к тем, кто не хотел ни понимать, ни быть понятым. К тем, кто исчезал и к тем, кто оставался - сперва впадая в сомнамбулический транс, потом приноравливаясь к "другой жизни", потом находя в ней новые, прежде неведомые смыслы и радости.

"Все, все по-старому, бывалому,/ Да только без меня" - эти строки Блока мог бы прошептать не только герой "Другой жизни", но и ее автор. Трифонов не мог не думать о том, что будет после него. А вышло все "как положено". Быстрый ход новейшей истории тому только способствовал. Надрыв первых дней. ("Кого мы потеряли!") Привыкание к отсутствию. Спекуляции (не перевелись знакомые еще Баратынскому охотники, спешащие кадить мертвецу, "чтобы живых задеть кадилом"). Как бы успокоение. И глухая тоска, прикрытая то показным равнодушием, то болезненной иронией - тоска по писателю, что понял бы нас, сегодняшних. Не обслужил клан, не заклеймил другой, не поднял на смех, не дал возможность "оттянуться", а понял нашу - совсем другую - жизнь так, как понимал ушедшую автор "Времени и места". Конечно, это тоска по другому - еще неведомому - писателю. Но и по самому Трифонову, тому, кто ушел, но остался - тоже.

28.03.2001

Ах, это, братцы, о другом!

Роман Михаила Кононова "Голая пионерка" наконец пробился к читателю

У книги Михаила Кононова дразнящее название и по-барочному громоздкий подзаголовок. На титульном листе значится: "Голая пионерка, или Секретный приказ генерала Зукова. Батально-эротическая феерия, о восьми главах огнедышащих, с бодрой войной и гордой блокадой, с чистой любовью и грязным сексом, с громом психопропедевтических выстрелов генерала Зукова в упор и навскидку, а также зафиксированным явлением Пресвятой Богородицы и стратегическими ночными полетами АБСОЛЮТНО ГОЛОЙ ПИОНЕРКИ!"

Здесь можно бы и остановиться, потому как точнее о романе, вышедшем в питерском издательстве "Лимбус Пресс", не скажешь. И вдумчивый читатель должен расслышать двоение, ветвление, дрожание, мерцание той мощной словесной мелодии, что, вспыхнув в титульной увертюре, несется сквозь все повествование с бешеной скоростью (как неоднократно говорится в романе, "аллюр три креста"), не давая нам расслабиться и отложить светло-коричневый томик. Ну разве не ясно, что "бодрость" войны это и ее подлость, а "гордость" блокады - это и отчаяние осажденного Питера? Разве требует толкований расстрельная "психопропедевтика"? Разве не достаточно шепелявой подмены одного звука в генеральском имечке, чтобы увидеть во всей красе безжалостного "спасителя отечества", что всегда готов был положить пять своих за одного чужого и остался чуть не всеобщим кумиром? Разве не видно уже по подзаголовку, как сшибаются и сплетаются в одном сердце (и в одном крике) вера, богооставленность и тяга к кощунству, советское и русское, мужество бойца и страх обычного человека, шваркнутого в кровавый водоворот истории? Той самой безжалостной и бесформенной истории, которую будут одухотворять уцелевшие - песнями, легендами, анекдотами, бывальщинами, частушками, сказками. Неужели не слышно, что в этом симфоническом потоке без иронии, издевки, "двадцать второго плана" пребывают лишь два слова, от веку слившиеся в одно - "чистая любовь"?

Спросят: а как же "грязный секс"? Собственно, об этом только и спрашивали десять с лишком лет в разных редакциях. Ну да, пятнадцатилетняя пионерка, ленинградка, захваченная войной в деревне, Маша Мухина (Муха, Машуня, бляха-муха, дева Мария) не только попадает под бомбежки, выходит из окружения, убивает немцев, видит, как генерал Зуков отправляет в расход каждого третьего окруженца, несет службу, мечтает о комсомоле, плачет по погибшим родителям, вспоминает любимого учителя немецкого языка и еженощно во сне совершает стратегические вылеты в осажденный Ленинград. Она еще и обслуживает товарищей офицеров, которые "без этого" ну никак не могут. Выполняет поставленную перед ней задачу - чувствуя только отвращение и боль, взбадривая себя примером Павки Корчагина, снисходя к мужской дури. Что поделаешь, если они прямо как дети! Тянутся к грудям, и без того искусанным; рвут от нетерпения резинки трусов; норовят прилепиться губами к губам - а ведь сказал Маше ее возлюбленный немец-учитель, что она от поцелуя зачать может. От поцелуя, а не от той ерунды, которой тешатся бедные (все обречены на смерть) офицеры. От поцелуя, а не от идиотского (но есть такое слово - "надо!") копошения, что отрывает от "стратегических ночных полетов" и остается без всяких последствий. Вот поцеловала одного жалостного дурачка с недоделанной фамилией (не Совецкий, как надо бы, а Овецкий), так и приключилось. Почти. Хорошо, что фельдшерица диван поднять заставила, одна только капелька крови вылилась. А ведь иначе бы в тыл отправили - и ни тебе битвы "за родину, за Сталина", ни братиков-солдатиков, ни ночных полетов... Да кто же тогда секретное задание выполнит - черного дракона изничтожит? Да и кто обеспечит боеспособность наших советских агнцев?

Конечно, без "грязного секса" не было бы романа Михаила Кононова. И удалить его из книги, смягчить, замазать было бы чудовищной ошибкой. (Кстати, Муха матерщины не выносила. Потому ненормативной лексики в романе почти нет.) И потому, что многочисленные сцены мухиных совокуплений написаны с подлинным целомудрием. И потому, что образ "святой блудницы" укоренен в русской культурной традиции. (Старый фольклор и житийная словесность важны для писателя не меньше, чем советская мифология и новейшие фольклорные жанры, вроде "страшных пионерских рассказов" или жестоких романсов.) И потому, что без "этого" никакой правды о войне не выговоришь. А что к "этому" правда не сводится, писатель понимает не хуже, а лучше, чем якобы бесполые стражи нравственности. Как и то, что не сводится правда о войне к трусливой, своекорыстной и жестокой бездарности всевозможных сталиных, зуковых и "смершей с портретом", к блокадному людоедству, к неразберихе и животному страху, к грубости и жадности, к идеологическому дурману и мерзким спекуляциям на добрых чувствах. Не будь добрых чувств, не на чем было бы спекулировать. Не лети в день прорыва блокады перед бегущими в атаку голая пионерка с белым флагом ("то ли юбка разорванная, то ли трусы футбольные"), полегли бы в непролазном снегу все, кто сейчас вспоминает минувшие дни. И чтобы сталось бы с Россией без недорасстрелянной, измочаленной офицерскими ласками, созданной для любви и обреченной убивать Машки-Мухи? Да, наверно, просто другая была бы страна.

"Голую пионерку" долго не пускали к читателю. Теперь, похоже, роман этот будут встраивать в "шокирующие" и "продвинутые" контексты. Об эросе и танатосе речь пойдет. О "советской телесности". О литературе как провокации. О соцарте. Масса поводов для интеллектуальной болтовни. (Не говорю уж о новых "обличиловках".) Что ж, если для того, чтобы привлечь публику к сильной и свободной книге, надо ее "сделать модной", - пусть будет так. Очень хорошо, если роман Михаила Кононова прочтут ценители "Голубого сала" и прочей "Мифогенной любви каст": те, у кого есть сердце и разум (а есть, конечно, у многих) "почувствуют разницу". Но и тем, кому дороги эпилог "Доктора Живаго" ("А теперь все переносное стало буквальным, и дети - дети, и страхи страшны..."), яростная поздняя проза Виктора Астафьева и лучшие песни Булата Окуджавы, читать "Голую пионерку" тоже надо. Даже необходимо.

30/03/2001

Новые журналы

Самое сильное "литературное" впечатление - "Исповедь смертника" Вячеслава Шараевского ("Звезда" N 3; публикация священника Александра Борисова). "В одиночке, в камере смертника, ожидая ответа на свое ходатайство о помиловании, я провел к этому времени около трех лет. Новоприговоренного к смертной казни завели ко мне перед вечерней проверкой. Мы познакомились. Я лежал и слушал. Он ходил и рассказывал. Вместе с приятелем он убил двух таксистов. Во всем происшедшем он винил только роковое стечение обстоятельств, только случайность. Я слушал его и про себя отмечал, что причину своей катастрофы он объясняет точно так же, как еще год-два тому назад объяснял причину своего преступления я. <...> Он заявил мне, что его не могут расстрелять потому, что он - везучий, что он просто обречен на то, чтобы уходить от возмездия. "Я, - говорил он, - сотни раз оказывался перед риском возмездия, когда казалось - все, на этот раз уж точно - конец! Но всякий раз, вопреки всем законам вашего здравого смысла и логики, снова и снова в самую последнюю секунду, обязательно случалось что-то такое, что мгновенно меняло всю ситуацию и буквально выхватывало меня из-под удара. Так было всегда. Так будет и теперь" <...> Я сказал, что покровительствующая ему сила, то, во что он верит как в своего индивидуального спасателя, вовсе не тайна (как считал он), а известна давно, изучена, разоблачена и именуется просто - дьяволом <...> Приводя конкретные примеры из своей личной жизни, я попытался убедить его в том, что очень часто свое зло дьявол творит именно под видом добра <...> Дьявол предохраняет нас от падения в песочницу, для того, чтобы чуть позже, когда мы расслабимся и дезориентируемся, столкнуть нас в бездну; спасает от записи в дневник, от лишения мороженого, потом от выговора за опоздание на работу и от штрафа за переход улицы, потом от статьи с санкцией до трех лет лишения свободы. "Спасает" до тех пор, когда, наконец-таки уверовавшие в собственную непотопляемость как в закономерность, мы, нарушая запрет за запретом, переступим и последний - единственным наказанием за нарушение которого может быть уже только смертная казнь. Когда мы переступаем и эту последнюю черту, игра заканчивается: в камеру смертника дьявол предпочитает не входить".

Сокамерника расстреляли. Далее бывший смертник рассказывает о том, как он пришел к преступлению - убийству двух женщин. По внешнему раскладу (его и признал суд) - с целью ограбления. Долгая предыстория (детство, студенческие годы, работа в следственных органах) здесь не менее важна, чем формирование замысла (сперва - "игрового") и его свершение. Словно бы уже против воли убийцы. Повествование это могло бы лечь в основу американского психологического триллера с мистической подсветкой - столь невероятно и точно пригнала жизнь одну "случайность" к другой. Следователь-профессионал идет на убийство при наличии более 30 прямых свидетелей. Имей мы дело с "литературой", усмотрел бы воздействие набоковского "Отчаяния". Но перед нами не литература и не кино. "А потом был суд, камера смертника, помилование, этапы. И снова были сокамерники и попутчики, верующие, кто больше, кто меньше, в собственную Везучесть, объясняющие все свои беды стечением обстоятельств и досадной Случайностью. <...> Я снова и снова слышал рассуждения людей, говоривших мне: "Будь у меня такой опыт работы с преступлениями и преступниками, какой имел ты, такое образование, как юридический институт, - да я бы ни за что и никогда не оказался бы за колючей проволокой!"

Кроме того, публикуется окончание романа Нины Катерли "Дневник сломанной куклы", подборки стихов Татьяны Вольтской и Полины Барсковой, большущая статья Ольги Чайковской "Великий царь или Антихрист?" (о Петре I; скорее антихрист, что не ново, но актуально), эссе Александра Кушнера о Гомере (очень хороши цитаты из "Илиады" Гнедича и "Одиссеи" Жуковского).

"Знамя" (N 3) радует сочинением Владимира Рецептера "Ностальгия по Японии. Гастрольный роман". Замечательный актер легко (конечно, местами грустно) рассказывает о жизни (преимущественно закулисной) товстоноговского БДТ. Окончание в N 4, а издание в "Вагриусе" - не за горами. "Поздний гость. История неудачи" Александра Кабакова (книга в "Вагриусе" тоже запланирована) свидетельствует о том, что автор не только умеет сочинять остросюжетную прозу, но и владеет навыками "рефлектирующего", "разорванного", исповедально-эссеистического письма. Безусловно очень интересна статья Николая Работнова "Когда закончится Вторая мировая война?" (о ходе войны на Дальнем Востоке, причинах атомных бомбардировок, роли СССР и современном этапе российско-японских отношений, то есть проблеме Южных Курил).

В "Октябре" (N 3) поклонники "исторических" красивостей получат новую порцию многозначительного пришептывания с переходами на фальцет - на сей раз Эдвард Радзинский взялся за Бомарше, а заодно и за Шатобриана с маркизом де Садом. (Эти "Игры писателей" тоже скоро тиснет "Вагриус".) Почитатели Анатолия Наймана получат дополнительную главу его романа "Сэр" (основной текст - "Октябрь", 2000, NN 11-12; дополнение рассказывает об американском опыте сэра Исайи Берлина). Здесь же опубликован рассказ Нины Горлановой "Принцесса и нищий": "В новогоднюю ночь Светлана Ивановна проснулась от страстного объяснения в любви. Мелькнуло и больно укололо подозрение: не муж ли?".