Андрей Зорин суммировал свои многолетние штудии о "литературе и государственной идеологии в России в последней трети XVIII - первой трети XIX века", выпустив книгу с дразнящим названием "Кормя двуглавого орла..." Верным читателям "НЛО" многие главы знакомы по журнальным публикациям, но от этого общий сюжет не становится менее увлекательным. Анализ одической поэзии (особое внимание Зорин уделяет незаслуженно ославленному и забытому Василию Петрову) позволяет разглядеть хитросплетения екатерининской политики ("греческий проект", покорение Крыма, противоборство с Францией); образы Смутного времени в поэтических сочинениях 1806-1807 годов проецируются на тогдашнее противоборство с Наполеоном; идеология Священного Союза прочитывается сквозь политическую лирику Жуковского. В книге тонко и неожиданно трактуется ряд таинственных исторических сюжетов (потемкинский праздник в Таврическом дворце, отставка Сперанского, формирование доктрины "православие - самодержавие - народность"), обнаруживаются истоки устойчивых национальных мифологем ("всемирный заговор", "спаситель отечества", "враг народа"). "Идеологическая история" Зорина последовательно персонализирована - "тексты" и "события" творятся людьми с их несхожими нравами и страстями. Сам автор не склонен прятать свою индивидуальность и погруженность в современный идеологический контекст. Потому и книга предполагает как восхищенное цитирование, так и энергичную полемику.

Другой из "столпов" "НЛО" Борис Дубин составил сборник "Слово - письмо - литература. Очерки по социологии современной культуры" из своих многочисленных работ 90-х годов. Перечитывая знакомые статьи и рецензии, не знаешь, чему больше дивиться: широте интересов автора (наследие русского формализма, феномен интеллигенции, проблемы биографии, судьба сегодняшних журналов, "новая русская речь" и стеб, массовая культура, боевики и историко-патриотическая романистика, противоборство философии и филологии - список тем далеко не полон), неизменности "теоретического пафоса" или блеску дубинского письма, заставляющего вспомнить, что автор не только социолог, но и замечательный переводчик, редкий ценитель поэтического слова. Будущий историк нашего времени не минует книгу Дубина (да и иные его работы), причем читать их будет двояко: и как "описание", и как сильную составляющую культурного процесса в России рубежа тысячелетий.

Серия "Россия в мемуарах" пополнилась книгой Якова Глинки (1870-1950) "Одиннадцать лет в Государственной думе", включающей дневник и воспоминания крупного чиновника думской Канцелярии (1906-1917). Книга Глинки (не только "аппаратчика", но и политика) насыщена первосортным историческим материалом. Поразительно, что оставивший после большевистского переворота государственную службу автор (действительный статский советник!) сумел не только выжить, обрести новую профессию (Глинка стал театральным художником), но и сохранить свои дневники.

О себе, своих близких и своих свершениях повествует известный художник и скульптор Гриша Брускин в книге "Прошедшее время несовершенного вида". Коротенькие "случаи из жизни" обильно иллюстрируются фотографиями из домашнего альбома и репродукциями брускинских работ. Дело ясное: коли в 1988 году картины Брускина продавались по рекордным (для современного русского искусства) ценам, то и семейные байки надлежит издать и прочесть.

20.03.2001

Живой Сиринъ - живой пример

Издательство "Симпозиум" завершило "набоковский проект"

Пятый том "Собрания сочинений русского периода" Владимира Набокова интересен двояко. Во-первых, здесь представлен наиболее драматичный и таинственный этап пути писателя, точно охарактеризованный в первых же строках вступительной статьи Александра Долинина: "После завершения "Дара" русскому писателю Сирину оставалось два с половиной года жизни. В этот заключительный период он писал, пожалуй, не меньше (и не хуже), чем раньше, но ровный творческий ритм, выработанный за предшествующие десятилетия, стал давать сбои". Повесть "Волшебник" осталась ненапечатанной (годы спустя из нее вырастет шедевр позднего Набокова - "Лолита"). Не воплотился, видимо, чрезвычайно важный для писателя замысел второй части "Дара" (материалом для приблизительной реконструкции этой погибшей до рождения книги служат ее "осколки" - рассказы Solus Rex и Ultima Thule, связующие наследие Сирина с английской прозой Набокова, прежде всего, романами Bend Sinister и "Бледное пламя"). "Тень, бросаемая дурой-историей", меняет внутренний строй рассказов, стихов, пьес, что становятся все более мрачными, нервными и напряженными.

Поиски "новой манеры" знаменуют духовный кризис, связанный с переживанием "гибели Европы", торжеством нацизма и большевизма. В том включен коллективный литераторский "Протест против вторжения в Финляндию" - Набоков, принципиально не подписывавший ничего, что не писал сам, в данном случае нарушил свое правило, что ясно говорит об умонастроениях писателя на рубеже 30-40-х годов. Набоков не знал, что триумф сил зла окажется временным. Не знал он и собственного будущего - в итоге оказавшегося счастливым и победительным. (Настолько, насколько счастливой и победительной может быть участь изгнанника.) Знал он одно: кончается "эон", впереди нечто непредсказуемое, требующее новой жизнетворческой стратегии. Что переход от "русского Сирина" к "английскому Набокову" не мог быть легким, понятно и без особых комментариев. Значимость ныне изданной книги в том, что мы можем ощутить специфику этого движения, его логику и противоречия, сочетание "объективных" и "субъективных", политических, идейных и литературных факторов, обусловивших "чудесное превращение".

Здесь особенно велика роль статьи Долинина, венчающей его - разверстанную на пять томов Собрания - монографию "Истинная жизнь писателя Сирина". Начиная со второго тома название сопровождается конкретизирующими подзаголовками: "Первые романы", "От "Соглядатая" к "Отчаянью", "Две вершины - "Дар" и "Приглашение на казнь" и, наконец, "После "Дара". Как видим, Долинин верен любимой мысли автора "Истинной жизни Себастьяна Найта" (первый английский роман Набокова) - мысли о том, что истинная жизнь писателя - его книги. Но подробный филигранный (и по-детективному захватывающий) анализ набоковских творений не мешает, а помогает исследователю в работе по освобождению биографии от прилипчивых мифов, по большей части, восходящих к самому Набокову. Особенно важна здесь статья первого тома, существенно корректирующая легенды о набоковском литературном одиночестве, полной самостоятельности, природном аполитизме и т. п. Важным дополнением к ней служат страницы в пятом томе о "Сирине после Сирина", о поэтической мифологии книги "Другие берега" (1954).

Творческая победа Долинина несомненна, но условием ее стал сам проект питерского издательства "Симпозиум", начавшийся в 1999 (юбилейном) году. Пятый том позволяет оценить "целое" Собрания. "Сиринскому" своду предшествовало тоже пятитомное "Собрание сочинений американского периода" (1997-1999), призванное, в первую очередь, суммировать тексты (к примеру, до него на русский язык не переводился роман "Смотри на арлекинов!"; любопытным, хоть и рискованным экспериментом стали переводы романа "Смех в темноте" - английской версии "Камеры обскуры"- и английской автобиографии "Память, говори", сложно соотнесенной с русскими "Другими берегами"). Хотя в русском собрании и есть новооткрытые тексты (преимущественно ранние), а также не переиздававшиеся очень вольные переводы в прозе роллановского "Кола Брюньона" ("Николка Персик") и кэрролловской "Алисы..." ("Аня в стране чудес"), целью издания была все же не актуализация раритетов. Составитель Наталия Артеменко-Толстая и издатели сочли возможным пожертвовать "полнотой", оставив за рамками Собрания громоздкую "Трагедию господина Морна" (1924). (Вопрос о полной публикации набоковского эпистолярия пока, кажется, не стоит.) Главной задачей Собрания была "историзация" Набокова-Сирина, демонстрация литературной эволюции писателя, динамики его творчества.

Для выполнения этой задачи был востребован хронологический принцип (1 том - 1918-25; 2-й - 1926-30; 3-й - 1930-34; 4-й - 1935-37; 5-й, включающий русские вещи "англоязычной эпохи", - 1938-77) и "расчленение" работы Долинина. (Надо надеяться, что она будет издана и отдельно; хотелось бы, чтобы вкупе с другими статьями автора, в том числе посвященными "английскому" Набокову.) Результат получился сильным - Сиринъ вырвался из тенет "набоковского мифа". Удача во многом обусловлена работой десяти квалифицированных комментаторов, стремящихся "слышать" друг друга, учитывать достижения коллег (к счастью, в Собрании почти не приметны родимые пятна "сектантства", присущие многим исследователям русской литературы ХХ века), не склонных абсолютизировать Набокова как "единственного гения", в целом ориентированных на мелодию долининской минимонографии и помнящих о том, что комментарий не свидетельство об эрудиции филолога, но ключ, потребный умному читателю. Не теряя в "научности" (впрочем, академическое издание Набокова - дело далекого будущего), Собрание к такому умному читателю (не обязательно специалисту) и повернуто.

Правда, без ложки дегтя не обойдешься. Выдержать хронологический принцип до конца невозможно (иначе иные тексты пришлось бы печатать параллельно, что не порадовало бы ни полиграфистов, ни читателей), поэтому внутри томов принято жанровое деление (романы, рассказы, стихи, пьесы, переводы, статьи и рецензии), а уж внутри жанровых разделов вновь господствует хронология. В жертву принося авторские сборники стихов и рассказов, что не страшно: "динамичное" новое издание не отменяет прежних, блюдущих "последнюю авторскую волю". Вопрос в другом: если уж структура сборников разрушена (рассказы из "Весны в Фиальте" разнесены аж по трем томам), то к чему о ней напоминать, отделяя тексты из "Возвращения Чорба" от текстов из "Соглядатая" или рассказов, которые Набоков в сборники не включал? Нас интересует эволюция писателя (пусть в рамках жанра) - стало быть, место "Адмиралтейской иглы", "Королька" и "Круга" между "Хватом" и "Оповещением", а не после "Красавицы" (указать же, что три первых рассказа вошли в "Весну в Фиальте", а три последних - в "Соглядатая", можно и должно в комментарии). То же относится и к стихам, особенно если помнить, что все тексты из "Стихотворений 1929-1951" (1952) Набоков включил в Poems and Problems (1970). Балансирование между "хронологией" и "сборниками" сбивает с толку. Кроме того, жизнь читателя усложняет отсутствие общего алфавитного указателя, столь необходимого именно при хронологическом построении Собрания: никто, кроме набоковедов, не обязан помнить, что рассказ "Облако, озеро, башня" датируется 1937 годом (следовательно помещен в 4-й том), а "Истребление тиранов" - 1938 (том 5-й)!

Понятно, что первопроходческое издание не может быть идеальным. Плюсы "набоковского проекта" важнее его минусов. Читатель встретился с "живым Сириным", а филологи и издатели получили важный урок. Кажется, ни один классик ХХ века еще не издан с таким тщанием, артистизмом и - повторюсь - таким вниманием к просвещенному ценителю словесности, как Набоков-Сиринъ. Но и с веком XIX все не просто. Наши Собрания сочинений делятся на академические (обращенные, прежде всего, к специалистам), никакие (перепечатки прежде выверенных текстов) и "промежуточные" (с лучшей или худшей вступительной статьей и, как правило, минимализированным аппаратом). Исключения, попытки "историзировать" автора, встроить его в контекст эпохи, раскрыть специфику его эволюционирующей поэтики, эксперименты с композицией крайне редки. Меж тем "истинные жизни" писателей Гоголя, Гончарова или Тургенева не менее таинственны и занимательны, чем "истинная жизнь писателя Сирина". Нашлись бы только исполнители, стоящие вровень с Александром Долининым и его коллегами.

22.03.2001

Другая жизнь

Двадцать лет назад умер Юрий Трифонов

Что остается от человека после его ухода? Вопрос этот - один из лейтмотивов прозы Юрия Трифонова. Люди - разные (состоявшиеся и незадачливые, добрые и бессовестные, талантливые и бездарные), уходы разные (уничтожение карательной машиной, тихое удушение, ранняя кончина, "закономерная" смерть стариков), а вопрос все тот же. Яснее всего эта "вечная тема" звучит в повести "Другая жизнь" (возможно, самой совершенной вещи Трифонова), но так или иначе она слышится и в "Доме на набережной", "Старике", неоконченном "Исчезновении" и ставшем завещанием писателя романе "Время и место". При этом вопрос о "посмертном бытии" для Трифонова неотделим от вопроса о неизбежном изменении мира и тех, кто остался "здесь", после каждой новой смерти.

На рубеже 60-70-х годов Трифонов был сосредоточен на "превращениях" внутри человеческой жизни, на проблеме, так сказать, "промежуточной смерти" и "второго рождения", что - вопреки Пастернаку - чаще всего оказывалось мнимым, не открывающим новые горизонты, но сплющивающим личность, обрекающим ее на унылое доживание. Об этом трилогия московских повестей - "Обмен", "Предварительные итоги", "Долгое прощание". Парадокс заключался в том, что об "умирании заживо" (расплате за тихое предательство) вел речь писатель, который - в отличие от своих героев - становился все более свободным. Чего это стоило - другой вопрос. С известным ответом: жизни.