Евгений Шкловский. Та страна. Сборник изящных, умных и, как правило, грустных рассказов о сегодняшней жизни. Автор известен как вдумчивый и корректный литературный критик.
Лев Рубинштейн. Домашнее музицирование. Наиболее полное собрание текстов ("как бы стихи" и "как бы эссе") одного из самых "продвинутых" и "модных" литераторов последнего десятилетия.
Классик без ретуши. Литературный мир о творчестве Владимира Набокова. Под общей редакцией Н. Г. Мельникова. Представительное собрание отзывов о сочинениях Набокова (от первых поэтических сборников до "Смотри на арлекинов!"). Рецензии, эссе, некрологи, фрагменты дневников и писем.
27.04.2000
Новые журналы
В апреле 1999 года «Знамя» опубликовало повесть Александры Васильевой «Моя Марусечка», удивившую свежестью интонации, внутренней свободой и душевной щедростью до тех пор мало кому известной писательницы из Волгограда. В «Марусечку» влюбились очень разные читатели. Повесть была отмечена годовой премией журнала, вошла в букеровский шорт-лист. Прошел год - в «Знамени» (№ 4) появился новый рассказ Васильевой - «Егора». И стало ясно: не зря мы «Марусечке» радовались. Рассказ почти бессюжетный: живет в южном городе мальчик Егора - степенный, толстый, смешной и добрый - со своей, увы, шлюховатой (но красивой и любимой) мамой; приезжает к маме подруга, в свою пору сорвавшаяся в Париж; гудит вечером пьянка-гулянка; поутру мама с Егорой собираются к бабке в деревню, но на автобусной остановке маму цепляет какой-то детина и она отправляет сына в путь одного (не в первый раз) - он и доехал, по дороге сытно подхарчившись с попутчиками, а потом, погулял по деревне, закусил с быстро заведенными приятелями, основательно покушал у бабки. Хоть мать и наказывала ничего не есть (потому что с «ожирением» надо бороться). «Свет луны пал на Егорову постельку. Крепко загнутые кверху ресницы дрожали. Ноздри, круто вырезанные, пропускали легкое дыхание. Оно сушило бисеринки пота на его верхней вывороченной негроидной губе цвета спелой сливы. Ослепительно белый зубик выглядывал, а рядом, стало быть, две дыры, которым еще предстоит заполниться. Полные ручки с завязочками на запястьях водили по подушке. Тугонькие пальчики с выцветшей исподней ладошек и розово-сиреневыми кругло обрезанными ноготочками то и дело вздрагивали. Короткая мелкокудрявая пенка волос не нависала над ушами, а только спереди, модно остриженная во взрослой парикмахерской. Егора спал». Только в последнем абзаце понимаешь, почему шофер спрашивал у Егоры «А мама твоя такая же загорелая?», а деревенские ребята - «Ты откуда? Из Африки, что ли?» (В ответ: «Я с автобуса».) Вот и все. Доброта - без сентиментальности, грусть - без надсадной истерики, горьковатая и глупая проза жизни - без «свинцовых мерзостей». Человечность, слившаяся с поэзией.
Совсем о другом повесть Леонида Зорина «Господин Друг». Любимый герой Зорина писатель Константин Ромин умер (о том, почему и как это случилось рассказано в повести «Тень слова» - «Знамя». 1997. № 9). И после смерти вышел в классики. Что довольно часто случается с людьми «неудобными», каковым и был Ромин. Или казался многим, включая другого писателя - Авенира Ильича (АИ), которому ныне доверена почетная миссия - исполнять роль Друга. Ромин АИ другом не называл. А тот не мог (и не может) разобраться в своих чувствах к усопшему - в коктейле из ревности, зависти, восхищения, благодарности, бессознательного желания подражать, зависимости. Кажется, просто: Ромин свободен и талантлив, АИ подчинен системе социальных и литературных норм; одному - тернии при жизни и слава в веках, другому - уют с гонорарами и место в примечаниях. Только ведь почему-то выбрал Ромин в свою пору АИ. Только ведь почему-то поехал АИ на «роминские чтения». И сказал - после злых раздумий и перед пошлыми аплодисментами - главное: «Человек, чью память мы с вами чтим, считал бескорыстие высшим достоинством».
Корректности ради упомянем роман Елены Поповой «Восхождение Зенты» - очередную скучную антиутопию на русские темы. Настоятельно рекомендуем статью Андрея Зубова «Политическое будущее Кавказа: опыт ретроспективно-сравнительного анализа».
В «Волге» (№ 4) привлекательны рассказы Владимира Шапко (особенно первый - «Все началось с собаки Джека»), «Моя литературная жизнь» Николая Якушева («В литературу я вступил совершенно незаметно, но решительно - с поэмой о революции. Я услышал о ней по радио. Это было как удар грома <...> Моя революция - решил я. Шесть лет - прекрасный возраст для революционера») и стихи Владимира Салимона. Меж тем «гвоздем» номера явно мыслился «Ланч» Марины Палей. Оно и понятно. Во-первых, десять (и даже восемь) лет назад Марина Палей («Евгеша и Аннушка», «День тополиного пуха», «Кабирия с Обводного канала») была потрясающим писателем. Во-вторых, «Ланч» сделан лучше, чем «сценарные имитации» той же Палей, которыми нас пять месяцев пичкает «Новый мир» (в мае последняя порция). В-третьих, здесь тот случай, когда просвещенный редактор (критик, любитель словесности) задумчиво произносит: «Мне, конечно, не нравится, но печатать и читать это надо». В-четвертых, впишись Палей в продвинутую литераторскую тусовку («андеграунд типа истеблишмент») - носились бы с ней, как с писаной торбой. Ибо все надлежащие благоглупости в «Ланче» есть: отчаяние; безумие; презрение художника к миру, коим правит брюхо; гендерные мотивы в физиологической огласовке; защитная самопародия; поиски истинного (не как у вас, козлов) Бога; ненависть к критикам, что паразитируют на голодном творце, а сами получают бешеные бабки (эх, на ком бы спаразитировать!); самоубийство повествователя. Многие в таком вареве вкус находят - ну и на здоровье. Тем более, что в «Ланче» слово к слову ставится вполне грамотно.
«Неприкосновенный запас» (№ 2) одаривает нас кучей актуальных сюжетов. Отставка первого президента? - пожалуйста, статьи Александра Каменского и Виктора Кривулина, интервью с Алексеем Улюкаевым, байки от Вячеслава Курицына. Чечня? - будет вам Лев Усыскин. «Компоненты популярности Владимира Путина»? - исполняет Алексей Левинсон. Близкие мемуары? - Андрей Зорин. Непременно надо читать прекрасный очерк Ольги Кушлиной «Тихая моя родина: морфология двудомного растения» (о русских в Таджикистане и об этой стране вообще) и статью Мариэтты Чудаковой «Ельцин и культсо» («культсо» - это «культурное сообщество», нравы которого и репрезентирует «НЗ»). Цитирую: «И напрасно, ох напрасно шелестел мыслящий тростник на всех интеллигентских перекрестках с первых постсоветских минут про Моисея и поколения, которые должны будто бы народиться и стать подлинно свободными. С каких щей? Эти будущие поколения сидели тут же, за родительским столом, и, еще не доставая до полу ногами, уже впитывали - и впитывают сейчас, ежедневно и ежечасно, - новейшую мудрость: все бессмысленно и безнадежно, снова наша не взяла, свобода, тварь, обманула. Все цели утрачены, как и пути их достижения. (Только что появилось новое красивое самооправдание: "Романтический период демократии в России закончился!" Нас хлебом не корми - дай, чтобы что-нибудь хорошее закончилось. Страсть не любим продолжать.)
Свобода - это зеркало. Каждый, кто смотрится в нее, видит себя. И многие в гневе хватают камни, чтобы ее разбить.
Свобода - это возможность. Возможность выбора, возможность победы. Но наше сообщество не любит победу. Ему привычней, - значит, уютней, - ее не признавать. Чтобы стряхнуть этот морок ложного уюта, нужна воля; ее так же привычно не хватает.
Победа - радость свободного человека. Для того, чтобы ее испытать надо ЦЕНИТЬ свободу, то есть видеть в ней ЦЕННОСТЬ. Как ценить, если толком даже неясно, что имеется в виду?
Страна Россия смотрит на наши столичные телеэкраны, внимает мудрым растлевающим речам - и теряет остатки общественной энергии и воли. Энергичные телеговоруны (уважаемые - за что? за какие доблести? в раньшие времена для уважения доблесть требовалась - члены культсо) внушают внимающим, что свобода, как и труд, честность - сказки для бабья, ни веса, ни ценности не имеет». За обширность цитаты извинения не прошу.
05. 05. 2000
Долгое похмелье
Пятнадцать лет назад началась антиалкогольная кампания
Неправда, что русский человек задним умом крепок. Русский человек все понимает слету. Не было пятнадцать лет назад такой компании, что не обсуждала бы зловещие перспективы антиалкогольной кампании. И про крах бюджета говорили, и про наркоугрозу, и про отравления фальшаком, и про открывающийся криминалу простор, и про обреченные вырубке виноградники, и про неизбежный дефицит лекарств и моющих средств, и про унижение очередями, и про неизбежность талонов, и про все остальное, что сейчас «вдумчиво анализируется». Опасность не преуменьшали - скорее, по извечной склонности к апокалиптике, преувеличивали. (Если речь, как в данном случае, идет о реальной беде, «количественные» подходы выглядят кощунственно. Но все же надо признать: вопреки многим пророчествам Россия не сгинула и от этой напасти.) Все понимали все - а караван шел.
Почему? Обычно выдвигались две версии. Первую - «все начальники - идиоты» - следует отвергнуть ввиду «генерализирующего» характера. Здравый смысл и хотя бы малый житейский опыт подсказывает: так не бывает, конечно же, не все. Не лучше и вторая версия - миф о заговоре злокозненных «змееборцев» (в ходу было мо - «не дадим занести Зеленого Змия в Красную книгу»), решивших таким хитрым манером сгубить Россию. Для риторических упражнений версия годилось - кто ж удовлетворенно не фыркнул, когда писатель Василий Белов (один из самых ярых «змееборцев») был с высокой трибуны поименован крестным отцом наступающей наркомафии? Посмеялись, конечно. Но ведь все - включая остроумного оратора - понимали чисто игровую природу этого обвинения. Миф о заговоре стоит мифа о тотальной начальственной дури. Так откуда же пришла напасть?
Здесь самое время вспомнить ныне немодный тезис: «Идеология - это страшная сила». Антиалкогольная кампания была, по сути своей, идеологической. «Перестройка» (каковы бы ни были ее глубинные причины и побудительные мотивы главных политических фигурантов той поры) нуждалась в идеологическом обеспечении. Реальной новизной мышления в середине 80-х не пахло (тут, между прочим, возникают вопросы не столько к властям, сколько к большинству тогдашних интеллектуалов) - альтернативы коммунизму искались по сусекам.
Одной была угрюмая ксенофобия, замешанная на печали (когда - искренней, а когда и фальшивой) по истерзанной России. Змееборчество подходило тут идеально: народ пьет (а пил народ вдумчиво, вкупе с народной интеллигенцией, и антинародной тоже), ибо его спаивают. Кто спаивает? Известно кто (не мы же с тобой!) - те самые, которые из крана воду выпили. Труды медицинского академика Углова (о вреде кефира, торящего дорогу к пьянству и вырождению) пошли гулять по стране до исторического указа. Появление «Памяти», женоненавистничество и антиурбанизм беловского романа «Все впереди», демонстративный восторг при упоминании Сталина в связи с сорокалетием Победы (ряд легко продолжить) превосходно рифмовались с антиалкогольным пафосом, оборачивающимся пафосом антиинтеллигентским, антизападническим, антисемитским. Не в 1985 году сказка зачалась и не с крахом перестройки кончилась. В ранние 90-е на коммунистических митингах у Останкина маячил хмырь с плакатом: «Куришь? Пьешь вино и пиво? - Ты пособник Тель-Авива!». Слоган «второй свежести». «За двести мильонов Россия/ Жидами на откуп взята - / За тридцать серебряных денег/ Они же купили Христа.// И много Понтийских Пилатов,/ И много лукавых Иуд/ Отчизну свою распинают,/ Христа своего продают». В 1849 году написано; к сожалению, одним из самых благородных и умных русских поэтов - А. К. Толстым.
Была и другая альтернатива. Прогрессистско-западническая. Дескать, до чего же мы расхлябанный народ! Все бы нам мечтать да пьянствовать. Дело надо делать! Вот у них - там - никто не пьет. (Ага, никто. Кроме тех, кто пьет.) Надо бы русского человека в чувство привести: запретим поддавать - и все сразу заработают, как в Чикаго. Между прочим удивительно похоже на чуть позже зазвучавшие (по сей день популярные) песни о вреде «духовности», «культуры» и в особенности «истерическо-идеологической» русской классики: задурили нам голову всякими Пушкиными-Толстыми, тургеневскими барышнями и достоевскими беснованиями, порасплодили искателей-мыслителей-чувствователей; ничего, сейчас мы заставим покрутиться Обломовых-Лоханкиных, заменим «интеллигенцию» (которая больше нигде не водится) «средним классом» и «интеллектуалами» - заживем, как в лучших домах Филадельфии.
Помним мы схватки боевые Лигачева с Яковлевым, «Огонька» с «Нашим современником». Но стоит помнить и другое - раннеперестроечный тезис: «Мы в одной лодке», чуть позже возникшее любимое словцо последнего генсека - «консенсус». Антиалкогольная кампания вожделенный идеологический консенсус и обеспечивала. По-своему она устраивала и тогдашних «правых» и тогдашних «левых». И не только наверху. Обе описанных выше тенденции имели огромное количество приверженцев - по-брежневски (в частности, это означало: принимая как должное всеобщее пьянство) не хотел жить почти никто. Так не хотели, что готовы были закрыть глаза на абсурдность «консенсуса» и вполне наглядные - тысячекратно во всех застольях, очередях и курилках проговоренные - перспективы антиалкогольной паранойи. Работало привычное двоемыслие. С одной стороны, «вдруг да получится, бывают же чудеса». (И здесь нельзя не отметить особой роли прекраснодушных говорунов вообще и выдающегося мастера устного жанра М. С. Горбачева в частности. Кажется, не Керенскому, а именно ему посвящены хрестоматийные строки Маяковского: «Слова и слова. Огнесловная лава./ Болтает сорокой радостной./ Он сам опьянен своею славой/ Сильней, чем сорокаградусной».) С другой же... Это мы-то не работаем? Да мы «до смерти работаем, до полусмерти пьем!» (И ведь правда. И не только про крестьян сказано.) Не надо быть «подпольным человеком», чтобы противиться желанию осчастливить тебя насильственно. Известно, как решается вопрос «Миру перевернуться или мне чаю не пить?» Чаю - который питье не мужицкое! Что уж говорить о водке.