Наконец, но не в последнюю очередь, - современная русская проза. В разных сериях были изданы сочинения примерно пятидесяти писателей. У иных вышло несколько книг, у иных - двухтомники и трехтомники. Есть явные фавориты: Людмилу Улицкую и Виктора Пелевина, Эдварда Радзинского и Владимира Маканина, Александра Кабакова и Анатолия Наймана (при всем их несходстве) здесь не просто издают, но и числят "фирменными" авторами. Особое отношение к Венедикту Ерофееву. В этом году вышли две его книги: "Москва - Петушки" с огромным комментарием Эдуарда Власова (прежде был издан в Японии) и подготовленный Владимиром Муравьевым том "Записки психопата" (заглавный ранний опус считался утраченным; за ним следуют бессмертная поэма, эссе о Розанове, трагедия "Вальпугриева ночь...", фрагменты записных книжек). Радует чутье на качественную новинку ("Закрытая книга" Андрея Дмитриева и "День денег" Алексея Слаповского вышли сразу за журнальными публикациями; скоро появится том Валерия Залотухи с очаровательным - только что появившемся в "Новом мире" - "Последним коммунистом") и умение вернуться к пропущенному (только что изданы книги по-настоящему долгожданные - "Дурочка" Светланы Василенко и том Юрия Буйды "Скорее облако, чем птица" с его лучшим романом "Ермо").

Какие-то вкусовые предпочтения "Вагриуса" спорны. Досадно, что вне его поля зрения остается проза таких интересных прозаиков, как Александра Васильева, Валерий Володин, Валерий Исхаков, Сергей Солоух. Или - если говорить о старших - Леонид Зорин, Борис Екимов, Анатолий Азольский. Последнего, впрочем, издает "Грантъ". Как и ряд других издательств, решивший работать с живой словесностью не без оглядки на стратегию "Вагриуса".

Восьмилетняя фирма уверена, что у нее в запасе вечность. Это обнадеживает - будет время поагитировать за сегодняшних и завтрашних писателей, что нуждаются во внимании просвещенных издателей. Эмблемой "Вагриус" избрал животное не только трудолюбивое, но и упрямое. Но не зря же говорил мудрый герой Достоевского, что осел - "добрый человек".

14/04/00

Почто, мой друг, почто?

Семьдесят лет назад родился Натан Эйдельман

Завершая книгу "Апостол Сергей", уже изложив все обстоятельства жизни и смерти своего героя, уже "приведя" читателя к месту возможного захоронения пятерых казненных декабристов, уже сказав свое любимое "история продолжается", Натан Эйдельман написал несколько строк, имеющих касательство отнюдь не к одному только Сергею Ивановичу Муравьеву-Апостолу:

"И так просто, легко доказать, что Апостол не зря жил, умер недаром, дело не пропало, всходы не вымерзли. Так просто, ибо это верно. Но все же

Почто, мой друг, почто слеза катится?"

Эйдельман процитировал строку Радищева неточно; надо - "слеза из глаз катится". Накладка как накладка. Но мерещится здесь что-то очень важное. Не до "цитаты" было, не до "размера". Кажется, у автора в тот миг горло перехватило. А книга и начинается со схожей ноты - пушкинского эпиграфа: Зачем потух, зачем блистал..?

Что вспоминают (и что вспоминается) об Эйдельмане? Страстная заинтересованность буквально во всем: - от питекантропов до газетных новостей, от "родной" истории до физики, от шахмат до кинематографа. Темперамент, которому подчинялись обширные аудитории и тесные дружеские компании в застолье. Оптимизм и открытость будущему - в телефонном разговоре Эйдельман, расслышав в моем голосе уныние, тут же связал его с только что появившимся письмом Нины Андреевой (оно было воспринято многими как "закрытие" перестройки) и мощно пророкотал: "Ерунда это! То ли мы видели! Волков бояться - в лес не ходить". Готовность к борьбе, подчас оборачивающаяся "упоением в бою" - в каком-то интервью Эйдельман применил к себе речение: "Бойтесь раздразнить доброго человека!". Жизнелюбие: большой, артистичный, шумный, обаятельный, знавший цену своей стати, с одинаковым смаком произносящий научный доклад и рассказывающий анекдоты, он любил успех и умел его добиться. (Однажды Эйдельман заметил о вообще-то не слишком ему импонировавшем персонаже, князе А. М. Горчакове: "честолюбив, значит честь любит", - в словах этих был очень личный оттенок.) Все это вроде бы не предполагает той рыдающей ноты, которой разрешается книга о Муравьеве-Апостоле.

И не она одна. Вспомним автора у могилы Лунина, прощание Пущина с Петербургом в "Большом Жанно", статью об Александре Одоевском "Эфирная поступь", пронизанную мотивом "исчезновения", "истаивания" ("Как легкий пар вечерних облаков"). О конечности человека Эйдельман думал постоянно. И его жизнелюбие, страсть, воля, артистизм неотделимы от этой мысли.

Почему Эйдельману непременно нужно было знать, кто именно посылал Герцену тайные коррепонденции? Какая разница? Есть тексты, стало быть имелось в России "пробуждение общественного мнения" - и можно успокоиться. Нельзя! Эйдельману требовались личности. И их тайны. Потому так влекли его люди с "причудливой" биографией - в частности, либералы, пошедшие во власть (Дубельт, Липранди). Потому так занимала верность "святому братству" несхожих меж собой лицеистов - бунтарей и карьеристов, поэтов и чиновников, честолюбцев и тех, кто избрал тихую долю. Было же что-то, превышающее эти определения! Потому так напряженно всматривался он в случаи взаимонепонимания людей, которым по всем статьям "положено" быть заодно. Отсюда эволюция его взглядов на "тривиальную" проблему "Пушкин и декабристы". В "Большом Жанно" (самой "романной" и самой человечески мудрой книге Эйдельмана) Пущин мучительно пытается понять: почему Пушкин не выехал из Михайловского в Петербург накануне 14 декабря. Не выехал. Потому что был "другим". Как все люди. Которым никогда не дано вполне договориться. Которым суждено уходить.

Эйдельман остро чувствовал неповторимость каждого человека. И его работа историка и писателя находилась в гармонии с жизненной стратегией. Нет свободы без личности, следовательно должно "выстроить" себя и свою судьбу красиво и достойно, быть "артистом в силе". Он помнил не только многое, но и, в первую очередь, многих. И хотел, чтобы его помнили. Потому любил строки Жуковского: "Не говори с тоской: их нет;/ Но с благодарностию: были". Потому в финале книге о Владимире Раевском, жизнь которого была отчаянно горькой, а образ - до сей поры остается смутным, цитировал Андрея Платонова: "Отчего так хорошо на свете, когда ничего нету хорошего и все дела известны?"

Эйдельман умер неожиданно и быстро. Тогда не верилось, что он стоял на пороге шестидесятилетия. Слово "возраст" с ним вообще не ассоциировалось - всегда молодой, полный сил и замыслов (на века!), победительный. Теперь не верится, что прошло десять лет. Выходят его книги. Осенью появился том статей о Герцене (превосходно подготовлен Евгенией Рудницкой). Готов к печати сборник статей о Пушкине (но нет уже "выдышавших" его друзей Натана Яковлевича - вслед за Андреем Григорьевичем Тартаковским скончался Вадим Эразмович Вацуро). Проходили Эйдельмановские чтения. Появляются научные работы, развивающие идеи Эйдельмана. Или те, что его наверняка бы заинтересовали. (А к разливу "научного" пустозвонства Эйдельман, вероятно, отнесся бы снисходительно. Разозлить его было трудно.) В общем, дело не пропало, всходы не вымерзли. Просто, ибо верно. Но все же

Почто, мой друг, почто слеза катится?

18. 04. 2000

Еще одна Атлантида

Мемуарная серия "НЛО" пополнилась книгой "Евреи в России"

Сборник воспоминаний "Евреи в России. XIX век" (М., "Новое литературное обозрение"; издание подготовил Виктор Кельнер) рассказывает о мире, которого давно нет. Сегодняшний просвещенный читатель твердо знает, что разные культуры живут по несхожим законам, что нельзя мерить их одним аршином, что обобщенные представления о "цивилизации" и "дикости" мешают адекватно понять любой отдельный - отделенный от нас временем и пространством - самодостаточный мир. Тезисы эти не только стали краеугольными камнями гуманитарного знания, но и вошли в лексикон прописных истин. И все же, читая мемуары Абрама Паперны ("Из Николаевской эпохи") и Аркадия Ковнера ("Записки еврея"), забываешь о навыках культурологического историзма. Хотя середина XIX столетия (конец николаевского царствования и эпоха "великих реформ") - это не античность или Средневековье, а западные губернии Российской империи (ныне Литва и Белоруссия) - не тропическая Африка. Все рядом. И все слишком странно, причудливо, противоречиво.

Захолустный Копыль (Слуцкий уезд Минской губернии) - средоточие бедности, печали, однообразия. Кажется, жизнь остановилась навсегда. Люди лишены какой-либо активности. Смиренное ожидание очередных бед (рекрутчина, запрещение носить традиционную одежду, налоги, ревизии) и привычные способы уйти от напасти ("на этот раз все обошлось деньгами"). Писатель, педагог, публицист, Абрам Паперна, рассказывая о Копыле, не жалеет темных красок. Но в первых же строках своего мемуара пишет о "милом родном городке". Противоречие это не объяснишь поэтиизацией детства. Да, у Паперны детство было по-своему счастливым. Но другой мемуарист - Аркадий Ковнер - так и не смог изжить боль детской ущемленности, кошмар отчего дома. Меж тем любование традиционным еврейским миром ощутимо и в его записках. А ведь ворошат прошлое "бунтари", "просветители", "европеисты", рвавшиеся и вырвавшиеся из омертвевшего (для них!) уклада, почти тождественного в заштатном Копыле и "литовском Иерусалиме" - Вильне, где вырос Ковнер. Мемуаристы избрали (не могли не избрать) свой путь, но - частью вопреки собственным воззрениям - оставленный "ад" постоянно оборачивается "потерянным раем".

"Когда я научился еврейской грамоте - не помню; знаю только, что четырех лет я уже сидел над Библиею, а в шесть меня уже мучили изучением Талмуда. Учение вообще начиналось с бестолкового повторения за учителем первых стихов Пятикнижия Моисея ("Бытие"), которые, слово за словом, вдалбливались в память детей безо всякого осмысленного их понимания <...> Казалось бы, от такого бестолкового преподавания ничего путного не может выйти. Между тем в громаднейшем большинстве случаев мальчики быстро усваивали тонкости конструкции труднейшего библейского языка (чужого для разговаривающих в быту на идиш детей. - А. Н.), и не проходило пяти-шести месяцев, как они сами уже свободно читали пройденное, понимая, как следует, глубокий смысл первых глав книги Бытия и восторгаясь поэтическими легендами <...> Наши педагоги считали бы безумием, если бы кто-либо посоветовал им преподавать мальчикам пяти-шести лет греческий язык прямо с чтения, положим, Платонова "Федона", без всякого предварительного ознакомления с основными правилами греческой грамматики. Между тем результатом бестолкового преподавания древнееврейского языка, не в пример труднейшего, чем греческий, было то, что я <...> я, будучи семилетним мальчиком, сочинял уже на древнееврейском языке большую поэму в стихах...". Это Ковнер, но и у Паперны есть схожие страницы.

На древнееврейском читают все. Не считается чудом знание Торы "на иглу" (протыкается некая буква на странице - испытуемый должен назвать те, на других страницах находящиеся, буквы, слова, стихи, сквозь которые проходит игла). Все, толкуя Талмуд, изощряются в диалектике, что и не снилась нашим мудрецам. Всякий гость считает должным проэкзаменовать мальчика в Священном писании. Лучший жених не богач, красавец, умелец или человек из почтенной семьи, но тот, кто преуспел в мудрости. Невероятная интелллектуальная тонкость растет из зубрежки, слепого почитания авторитетов, гнетущего традиционализма. Кажется, нельзя представить себе более закрытого общества (бытовая регламентированность священна; браки только по расчету; авторитет старших непререкаем; общинный уклад покрепче, чем в русской деревне; недоверие к "гоям" - норма). Но именно эта среда, как показала история, дышит готовностью к "модернизации", усвоению и "присвоению" всех новых культурных и общественных тенденций.

В 1860-70-х годах еврейский мир России существенно меняется. Сколь сложно шел этот процесс, можно узнать из воспоминаний крупного юриста и публициста Генриха Слиозберга "Дела минувших дней". И в полтавской своей части (детство и отрочество), и в части петербургской мемуары эти весьма содержательны. Но того изумления, что испытываешь при чтении Паперны и Ковнера, уже нет. Евреи как евреи. Проблемы как проблемы. Ассимиляция, антисемитизм, политика, концессии, просвещение, журналистика. Еврейская Атлантида западных губерний еще существует, но не так уж и занимает тех, кто избрал себе стезю русской интеллигенции.

Мемуары Слиозберга пишутся в эмиграции - оказался он там после большевистского переворота. Чего стоил он российскому еврейству - история отдельная. Надо надеяться, что серия "Россия в мемуарах" не оставит без внимания и этот сюжет.

Другие новинки от "НЛО"

Фрэнсис А. Йейтс. Джордано Бруно и герметическая традиция. Перевод Г. Дашевского. В книге английского историка (1964) блестяще показано, сколь важную роль в культуре Возрождения играли различные магические традиции. Джордано Бруно был не рационалистом, а магом и мистиком. Что и привело его на костер.