Ничего не прибавит Госпремия и Борису Заходеру: его детские стихи читают едва ли не полвека, "Винни-Пуха" - почти сорок лет, "Алису" - лет тридцать. Заходер он и есть Заходер. Как и Малый театр, выдвинутый за "сохранение и развитие гуманистических традиций актерской школы". В прошлом году он их, надо полагать, не сохранял и не развивал.

Тихий абсурд. Но есть и абсурд громокипящий. На премию выдвинут "Сибирский цирюльник". А как же? Зря что ли вбухало в него государство чертову уйму денег? Зря что ли стал Никита Михалков государственным деятелем? И народ опять же ходит. Да как не ходить - при такой раскрутке да при всеобщей тоске о каком-никаком, но национальном кинематографе большого стиля? Ох, икнулось тонким интеллигентным критикам, что на обсуждениях этой монархо-голливудской малины задумчиво говорили, что, дескать, "все сложнее" и "надо понять художника". Куда уж проще и что понимать? Наливай да пей за грядущего обладателя Государыни. Сходная история с поставленной в Самаре оперой "Видения Ивана Грозного" (за пультом Мстислав Ростропович, постановка Роберта Стуруа, музыка Сергея Слонимского). Загодя ведь событием назначили. А что критики стыдливо морщились, так они, известное дело, всегда истинным величием недовольны. Но и это не предел: сперва вся "культура" на ТВ загоняется в "гетто" - одноименный канал, а потом этот самый канал выдвигается на премию. Государство действует по пословице: сам себя не похвалишь, ходишь как оплеванный. А дабы придать сюжету "осанку благородства" (и заодно сыграть уж наверняка) в список премируемых за "просветительскую деятельность" на канале "Культура" рядом с Михаилом Швыдким и Татьяной Пауховой ставится покойный академик Лихачев.

Привычно. Другой Государственной премии у нас нет, ибо нет государственной культурной политики. Иные полагают, что она не нужна вовсе. Но раз так, то не нужны и Государственные премии. А пока они есть, остается надеяться на частные удачные решения - на награждение Алексея Погребного, Григория Козлова, кинорежиссера Александра Рогожкина ("Блокпост"), Владимира Маканина, Камы Гинкаса (спектакли "К. И. из "Преступления...", "Казнь декабристов", "Пушкин. Дуэль. Смерть" - хотя и тут, как с Маканиным, премия нужнее "общественности", чем большому и прежде обнесенному чашей художнику), авторского коллектива телепрограммы "Старая квартира" (с безвременно ушедшим Григорием Гурвичем), поэта Елены Шварц... Последнее сомнительно - ее конкурент Владимир Леонович с прошлого года в очереди стоит. А очереди за премией подлиннее, чем очередь на премиальную выставку в Третьяковке.

Выставка в здании на Крымском валу,10 открыта до 23 апреля 

06/04/00

Достали!

Вместо обзора новых журналов

Нейтральный обзор в этот раз не складывается. Опубликованная в четырех журналах проза слипается в один кроваво-серый комок. С трудом различаешь героев и авторов. Доминирует общее. Зря говорят, что "чернуха" себя исчерпала - новые страсти-мордасти погуще тех, что смаковались на рубеже 1980-90-х.

Свинцовые мерзости

Вот "Победитель" Анатолия Курчаткина ("Дружба народов", № 3) - фрагмент большой, пока целиком не опубликованной, книги "Радость смерти". Полтора года назад Курчаткин вынул из нее "Злоключение" ("Знамя", 1998, № 10) - там речь шла о нынешних бандюках. Теперь предложено жизнеописание крутого сталинского чекиста. Смерть по-прежнему радостна, а страшная жизнь курьерским поездом несется ей навстречу.

Рядом рассказ Александра Хургина "У Яши в песках". Яша - пропавший муж нынешней жены повествователя. Некий азиат сообщает ей, что он то ли умер, то ли умирает в далекой пустыне. Супруги отправляются в этот филиал ада (жара, жажда, гостиница в советско-кафкианском стиле). Жена исчезает (вроде бы на похороны), потом возвращается. "А дома Дина сказала: - Давай договоримся сразу. О поездке забыли навсегда. Ладно? - Ладно, сказал я. А что я мог сказать? Ни-че-го <...> Неведение - плохая пища для воспоминаний. Ощущения же быстро притупляются, забываются, уходят. Или искажаются прошедшим и продолжающим проходить временем". Экзистенциально - аж в пот бросает. Все исчезнем, как Яша в песках.

В "Волге" (№ 2/3) читаем: "Место действия - ненаписанная повесть. Герой - еще непроясненный человек, он не оформился как действующее лицо. Некто средних лет, семейный и благополучный внешне человек, заболевает тягой к исчезновению". Так Валерий Володин начинает своего "Исчезнувшего". Некто покидает губернский город и оседает в заштатном. Женится на местной жительнице. Попивает. Мучается. Думает о том, что было бы, если бы он не исчез. Получается, что то же самое. Тоска, кладбищенские бомжи, алкоголь, распад сознания. "Бедный, он так и не догадался, что его уже нет и никогда не будет - анонимность масс, что прореха, не умеет хранить ничего..."

Не думайте, что эта вселенская смазь удел одних философствующих лириков. В той же "Волге" есть роман Евгения Каминского "Чудотворец" (начало в № 1) - гибрид триллера и притчи. К спившемуся бедолаге приходит священник и просит отдать сохраненную бабкой икону. Антиквары и бандиты выманивают (доллары! доллары!) лик Николая Чудотворца и тем самым едва не губят героя. Битву за его душу ведут ангел-хранитель и злые черти. Новорусская история в свете адского пламени - то портвейн, то сера; то утюгом по кумполу, то в котел со смолой. Герой все же отдает икону в храм (спасается), но читателю трудно добраться до счастливой развязки сквозь густой лес свинцовых мерзостей. До финала повести Анатолия Хруцкого "Такие времена - такие воспоминания" ("Звезда", № 3) доползти не легче: исчезающие интеллигенты (опять!), новые хозяева, взятки, квартирный вопрос, разрушенные семьи и хилый намек на детектив.

И в "Новом мире" (№ 4) те же песни. Повесть Владимира Маканина "Буква "А"" - притча о свободе, что рабам не впрок. Маканин пишет о лагере в пору послаблений. Их предвестьем стали бессмысленный побег, безумие пахана, вспоминающего всех умерших и требующего надписей на их могилах, и зековская мечта - вырубить на скале слово, начинающееся с буквы "А". Когда свобода (относительная) приходит, зеки не могут вспомнить слово. И режут друг друга. Стилевое бесстрастие не пугает, а убаюкивает: ну замордовали, опустили, убили - такие люди (нелюди); ну снесли вышки и колючку - что толку? У нас одна свобода - гадить. Только в рабстве можем додуматься до буквы "А" - следующей не будет. Кого не угробили, сам исчезнет.

Не страшно, а скучно. Авторы одинаково подчиняются тоскливой анонимной бесчеловечности. Она не предмет изображения, а способ мировидения. (При этом я очень высоко ценю прозу Володина и Хургина, не говоря уж о Маканине. Да и "мастерства" у них не убыло.) Куда же нам податься? Только в "игротеку". Ее и открыл "Новый мир".

"Угадай-ка" типа "Чайка"

На днях славный изобретатель сыщика Фандорина Б. Акунин не только обзавелся новым проектом (издательство "Захаров" открыло серию "провинциальный детектив" романом "Пелагия и белый будьдог"), но и отправился завоевывать новые жанровые и издательские пространства - в апрельском "Новом мире" опубликована его комедия "Чайка". Логично: как за рекламными играми с псевдонимом ("Да кто же этот неуловимый Джо?") следует истовое рассекречивание автора ("Да это же Григорий Чхартишвили! Наш брат, интеллектуал!"), как "стилизаторство вообще" оборачивается эксплуатацией конкретных классических текстов (лесковский колорит "провинциального детектива", сиквел чеховской комедии), так и установка на "лоток" сменяется экстатическим слиянием с "Новым миром" (в том же номере анонсирован акунинский роман). Что ж, и резвые постмодернисты, и поставщики бульварного чтива, и просто графоманы одинаково клеймят "отжившие свой век", "насквозь советские", "нигде в мире не существующие" толстые журналы - и носят в них рукописи. Там их время от времени печатают. Потому что хотят чего-то "другого", задыхаясь от литературы скучной - дежурной, тиражирующей "ведомое всем", зависимой от социокультурных стереотипов. О ней см. выше.

Акунин "другой". Элегантный. Легкий. Артистичный. Умеющий весело глянуть на русскую нудоту. Глянул. Переписав близко к тексту последний акт "Чайки" чеховской (это акт первый "Чайки" новейшей), автор сообщает, что Треплев не застрелился, а убит, и поручает доктору Дорну (родственник и эквивалент Фандорина) вести расследование. Восемь "дублей" (версий) превращают в убийц всех персонажей. Нина боялась, что Треплев убьет Тригорина. Медведенко, Маша и супруги Шамраевы ставили (всяк по-своему) точку в сюжете "Маша любит Треплева". Сорин понял, что племянник безумен и лучше отправить его на тот свет. Аркадина ревновала Тригорина, коий пылал к Треплеву гомосексуальной страстью. Тригорин хотел испытать чувства убийцы, дабы сочинить новую повесть. Друг животных Дорн отомстил за всю перестрелянную Треплевым живность (как начал с чайки, так и пулял по братьям меньшим). В большинстве версий убитый предстает редким мерзавцем. Про остальных и говорить нечего.

Чехов - не самый добрый писатель. Компромат на его героев Акунин взял из настоящей "Чайки" (разве что с мужелюбием Тригорина порезвился). Это называется "интерпретацией". Одной из возможных. При том, что суть чеховской поэтики (и антропологии) в том, что человек не укладывается в одно прочтение. Всегда есть альтернатива. Режиссеры потому и любят Чехова, что его можно ставить по-разному. У Акунина интерпретировать нечего. Его альтернативы фиктивны. Чего гадать, кто убийца. Ткни пальцем в любого - не ошибешься.

Свежо. Примерно, как у наших скорбных философов и мастеров новорусского детектива с метафизической начинкой. Нет у Акунина ни изобретательности (со второго "дубля" все ясно), ни легкости, ни диалога с традицией (все взято у Чехова - только уплощено), ни своей мысли. Потому что тезис "Весь мир - помойка, а люди - монстры" не им придуман. Как, впрочем, и не его литературными соседями из "Дружбы народов", "Волги", "Звезды" и "Нового мира".

11. 04. 2000

Поглядите, ослик!

"Вагриус" намерен издавать хорошие книги до бесконечности

На задней обложке каталога издательства "Вагриус" красуются две восьмерки. Одна обычная, другая на боку: "8 лет в прошлом" и бесконечность "лет в будущем". Шутка рискованная, но право на нее отмечающий завтра свое восьмилетие "Вагриус" заслужил.

Книгоиздательства, явившиеся на свет в 1990-х, можно грубо разделить на две группы. Одни ориентированы на "лоток" (детективы, любовные романы и т. п.), другие - на "салон" (модная гуманитария, экспериментальная словесность и т. п.). Публика должна "выбирать": чтиво или изыски. В образовавшуюся дыру проваливается новейшая отечественная словесность, публицистика, мемуары без скандальной ауры. И вместе с ними - тот интеллигент, что лет пятнадцать назад мог (и любил!) читать параллельно фантастику, "журнальную" прозу, книги из "Жизни в искусстве" и тамиздат.

Такому читателю нужно было "нормальное" издательство. Им и стал "Вагриус". Разумеется, взрастала фирма как поставщик чтива. Здесь и сегодня тиражируется зубодробительный Доценко и прочий горячий товар. Но тон задают другие проекты.

Во-первых, это мемуарная серия "Мой 20 век", насчитывающая ныне около полусотни книг. Политики (от Карла Густава Маннергейма до Егора Гайдара), писатели (от Марины Цветаевой до Агаты Кристи), актеры (от Чарли Чаплина до Юрия Никулина), хирург Николай Амосов, кинорежиссер Милош Форман, хоккеист Вячеслав Фетисов и многие другие оказались соавторами портрета столетия, что не с меньшим основанием, чем позапрошлое, характеризуется формулой Радищева - "безумно и мудро". Здесь были сильные удачи - "Книга прощания" Юрия Олеши, реконструированная Виолеттой Гудковой. Были нужные републикации - "Маска и душа" Федора Шаляпина, трилогия Анатолия Мариенгофа. Были качественные современные мемуары. Последняя на сегодня книга - "Перебирая наши даты" Давида Самойлова. Скоро серия пополнится и признанными шедеврами - "Моя жизнь в искусстве" Станиславского, мемуаристика Горького (в этом жанре, пожалуй, с наибольшей мощью проявился его дар), страшное "Погружение во тьму" Олега Волкова, и редкостями (Дон-Аминадо), и новейшими воспоминаниями (Виктор Розов).

Вторая удача "Вагриуса" - работа с действующими политиками. Мемуары Гайдара, дилогия Бориса Немцова (вторая ее книга - "Провинциал в Москве" - появилась недавно), "Приватизация по-российски" (под редакцией Анатолия Чубайса) были обречены на "приметность". В этом же ряду "От первого лица. Разговоры с Владимиром Путиным". Конечно, книга делалась "под выборы". Но оказалась востребованной и после них. Да, команда избранного президента по-прежнему эксплуатирует миф о "таком простом, таком загадочном", былые оппоненты Путина сильно подогрели интерес к его фигуре, повторяя, как попугаи, "белый лист, черный ящик", а журналисты "Коммерсанта" исполнили свою работу грамотно, тактично и не без тонкого ехидства. Но выпустил-то книгу "Вагриус".