На заре "новой эпохи" (1992), прощаясь с "уходящим" царством идеологии-гражданственности и пророча "невиданные перемены", Александр Генис вещал: "Каким же грандиозным самомнением надо обладать, чтоб написать "Иван Петрович встал со скрипучего стула и подошел к распахнутому окну". Чтоб не испытать стыда за плагиат, надо заставить себя забыть обо всех предшествующих и последующих Иванах Петровичах, скрипучих стульях и распахнутых окнах". Теперь заголовок этой статьи превратился в заголовок итоговой книги автора - "Иван Петрович умер" (М., "Новое литературное обозрение", 1999). Ругаться словом "плагиат" - дело милое. Особенно, если автор уверен, что никто не вспомнит, сколько раз уже хоронили бедного Ивана Петровича. Виноват, Ивана Ивановича. В "ZOO" Ремизов (кстати, уже написавший "Пруд" и "Крестовых сестер") говорит повествователю: "Не могу я больше начать роман: "Иван Иванович сидел за столом". За семь лет, разделивших статью и книгу Гениса, никто не заметил этого "случайного" схождения. Как никто не заметил, что в генисовских "Беседах о новой словесности" (их и открывает некролог Ивана Петровича) нашлось место лишь одному писателю 1990-х - Виктору Пелевину. (Все прочие портретируемые сложились как писатели куда раньше - ну а писали они про разное, в частности - про Ивана Петровича) И уж тем более, как заметить, что в промежутке между Шкловским и Генисом было тоже кое-что написано - например, про Юрия Андреевича (Живаго) и Ивана Денисовича (Шухова).

Грустно не то, что повторяются зады. И даже не то, что при этом игнорируется живая словесность. (Если уж мы так любим формалистов, то стоит помнить их тезис: когда все пишут "хорошо", великим писателем будет тот, что пишет "плохо", то есть против законов моды.) Грустно, что при всей революционности и блеске книги Шкловского - книги капитулянтские. Книге о подчинении "духу времени". Известно, что сталось со Шкловским, когда на смену двадцатым пришли тридцатые и последующие годы. Именно со Шкловским (и людьми его типа, остро озабоченными своей "современностью"), а не с Ахматовой, Пастернаком, Мандельштамом, Зощенко, Тыняновым, Шварцем. Удержимся от аналогий. История, к счастью, не всегда повторяется, хотя модели культурного поведения левых интеллектуалов-новаторов и остаются неизменными.

"Время новостей". 04. 04. 2000. № 14 

Тяжкий путь раскаяния

Молодому поколению предложено осмыслить опыт ХХ века

Издательство "Университетская книга" (М.; СПб.) приступило к выпуску "Антологии выстаивания и преображения. Век ХХ". Автор и главный редактор проекта - известный педагог (учитель истории и директор одной из лучших московских школ) Евгений Ямбург; издание поддерживает Фонд социально-экономических и социальных программ; в редакционную коллегию вошли крупные ученые, писатели, философы, публицисты - Сергей Аверинцев, Алесандр Асмолов, Александр Нежный, Анатолий Приставкин и другие. Особая роль, видимо, отводится Григорию Померанцу - он выступил составителем первого тома ("Благая весть") и автором концептуального предисловия к нему.

Цель проекта четко заявлена в издательском буклете. "Кончается столетие, давшее миру страшный урок тоталитаризма: гитлеровские лагеря и ГУЛаг, депортация целых народов в России, холокост в Европе и "революционные эксперименты" красных кхмеров в Кампучии... Никогда прежде в истории человек не оказывался перед лицом столь чудовищных испытаний. Тем важнее передать юношеству трагический, но благотворный опыт выстаивания и преображения, сохранения человеческого достоинства вопреки обстоятельствам, запечатленный в документах, биографиях и художественных текстах". И еще: "Представленные книги имеет смысл выдавать каждому молодому человеку вместе с паспортом и, безусловно, представить в каждую школьную библиотеку".

Нет сомнения: на пороге взрослой жизни человек должен узнать о трагедии холокоста (автобиографическая повесть прошедшего Освенцим и Бухенвальд Эли Визеля "Ночь"), о подвижничестве и мученичестве матери Марии (жизнеописание, составленное протоиереем Сергеем Гаккелем), об опыте "духовных встреч", запечатленных в беседах с верующими владыки Антония, митрополита Сурожского (это и есть первый том). Не менее необходимы следующие книги, где будут представлены, в частности, воспоминания генерала Петра Григоренко и Анатолия Марченко, статьи Махатмы Ганди, Мартина Лютера Кинга и Андрея Сахарова, проповеди и биография о. Александра Меня, повесть Василия Гроссмана "Все течет" и "Колымские рассказы" Варлама Шаламова, дневники Михаила Пришвина и "Письма к немецкому другу" Альбера Камю, философские и богословские труды Семена Франка, Георгия Федотова, Карла Ясперса, Пауля Тиллиха. Одиннадцать томов антологии расскажут молодому читателю о геноциде и мучениках веры, человеческих поражения! х и по бедах, великих учителях, священниках, мыслителях и простых людях, сохранивших в непроглядной ночи свет веры, надежды и любви. Удивляет, однако, что в этом разнородном своде не нашлось места для великого писателя, чьи свидетельства о единоборстве "души и колючей проволоки", как никакие другие в нашем столетии, способствовали духовному пробуждению изрядной части человечества. Мягко говоря, странно видеть "Антологию выстаивания и преображения" без "Одного дня Ивана Денисовича", глав "Архипелага" и "Красного колеса", Нобелевской и Темплтоновской лекций Солженицына. И никакие идеологические расхождения коллектива, работающего над антологией, с великим писателем (равно ссылки на то, что Солженицына и так издают) не могут оправдать эту вопиющую лакуну.

В проекте антологии четко прослеживаются два лейтмотива, требующие, как кажется, серьезной рефлексии. Во-первых, это мысль об особом "качестве" зла и насилия в ХХ веке. Мы заворожены не только успехами своего столетия (не так давно всерьез обсуждался вопрос о "конце истории", мыслившимся как повсеместное утверждение плоско понятых "либеральных ценностей", - разговоры эти после всего, что случилось в 90-х, вспоминаются с горькой усмешкой), но и его злодейством. Мы забыли, что количество не всегда переходит в качество, что каждый человек - величайшая ценность. Да и с "количеством" дело обстоит не так просто - массовая резня не лучше газовых камер. Не случайно в предисловии к первому тому Померанц вспоминает "хмельничину", в ходе которой погибло 400 000 евреев. Увы, можно вспомнить и Варфоломеевскую ночь, и опричные эксперименты Ивана Грозного, и Тридцатилетнюю войну, и конец Рима... Зло не вчера родилось. Когда обреченная голодной смерти инокиня Феодора (в миру боярыня Моро! зова) молит стражника дать ей "колачика" (хлебца, сухарик, огурчик), а тот раз за разом отвечает ей "Не смею" (потому что "боюся"), - это не двадцатый век, а семнадцатый. И вопрос автобиографического героя "Ночи" Визеля "Где же Бог?" звучал задолго до появления концлагерей. Например, в девятом часу Страстной пятницы - из уст распинаемого Христа. Упирая на "исключительность" ХХ века, мы невольно отводим мысль от самой природы зла и тем самым стимулируем прекраснодушие в отношении отнюдь не идеального будущего.

Второй лейтмотив антологии - своеобразное "суммирование" тоталитаризма нашего века. Речь не о том, что хуже - национал-социализм или коммунизм. Но надо помнить, как долго дозволенные (хоть и совершенно справедливые) обличения "фашизма" служили нам заменой покаяния в собственной мерзости. За годы гитлеровского изуверства Германия заплатила и "физически" (поражением в мировой войне), и юридически (Нюренберг, запрет преступной партии и ее "органов"), и нравственно (национальное раскаяние, ощутимое до наших дней, когда ФРГ почитает долгом принимать евреев из бывших стран СССР). У нас Нюренберга не было, а лидер партии Ленина-Сталина, регулярно претендующий на пост президента России, неустанно разглагольствует о "русскости" и "православии" тех, кто семь десятилетий уничтожал миллионы людей, искоренял веру, глумился над самой сутью таких понятий, как культура, право, государство, личность. Надо признать: большевики своего добились. Их сегодняшние успехи (пусть относительные) - ! следст вия не только послеавгустовских ошибок, но и страшной деформации исторического и нравственного сознания народа. Включая интеллигенцию, которая никак не может уразуметь: без покаяния России (неотделимого от ее религиозного и исторического просвящения) наши обличения чужих преступлений отдают толикой лицемерия.

И точно так же: только искреннее раскаяние может вернуть нам чувство национальной идентичности, избавить от комплекса неполноценности (оборачивающегося то истерической "державностью", то мазохистской русофобией), привести Россию к свободе и величию. Об этом - задолго до низвержения в ад коммунизма, в 1844 году - писал поэт и мыслитель, чье имя стало символом страстной любви к Отчизне - Алексей Хомяков:

Не говорите: "То былое,/ То старина, то грех отцов,/ А наше племя молодое/ Не знает старых тех грехов"./ Нет! этот грех - он вечно с вами,/ Он в вас, он в жилах и крови,/ Он сросся с вашими сердцами - / Сердцами мертвыми к любви <...> За все, за всякие страданья,/ За всякий попранный закон,/ За темные отцов деянья,/ За темный грех своих времен,/ За все беды родного края, - / Пред Богом благости и сил/ Молитесь, плача и рыдая,/ Чтоб Он простил, чтоб Он простил.

06/04/00

Очередная очередь

В Третьяковской галерее открылась выставка "Госпремия-99"

Государственная премия РФ в области литературы и искусства ныне равняется 3000 минимальных зарплат, что составляет примерно 250 000 рублей. Таких премий у нас 22, а претендует на них 66 соискателей (в ряде случаев - авторские коллективы) в десяти номинациях (литература, архитектура, дизайн, изобразительное искусство, кино и телевидение, музыка, театр, эстрада и цирк, просветительская деятельность, произведения для детей и юношества). Простая арифметика подсказывает: награжденным будет каждый третий. Опыт последних лет свидетельствует: кто именно удостоится награды в канун Дня независимости России, угадать нельзя.

Можно сколько угодно бранить наши профессиональные премии ("Нику", "ТЭФИ", Букера, премию Аполлона Григорьева, "Золотую маску" и проч.) - они, как и все премии на свете, часто дают к тому основания. Можно сетовать на зыбкость критериев, шитые белыми нитками компромиссы, расхождения вкусов массовой аудитории, продвинутой арт-критики, адептов номенклатурного подхода (для которых "имя" всегда значимее конкретной работы) и журналистского цеха. Но при всем этом должно признать: профессиональные премии имеют сюжет и несут мощный информационный заряд; даже в наихудших случаях они сигнализируют о положении дел в той или иной художественной сфере, ее проблемах и конфликтах.

О Государственной премии такого не скажешь. Вручается она за достижения "последних лет" (кто бы объяснил, когда годы перестают быть "последними"?). Правом выдвижения обладает масса субъектов. Пользуются им преимущественно творческие союзы, "производители" (к примеру, журналы и издательства любят номинировать опубликованные ими тексты) и областные администрации, радеющие землякам. Состав экспертов не то чтобы засекречен, но и не афишируется. О пародийном "всенародном обсуждении" и толковать не хочется. Публика, как правило, не имеет возможности ознакомиться с работами соискателей - в наилучшем положении здесь литераторы и кинематографисты. Впрочем, получивший высокую оценку телекритики документальный фильм Алексея Погребного "Лешкин луг" доступен общероссийскому телезрителю не более, чем стоящее в Питере здание банка (архитектор Никита Явейн) - жителям Перми, а пермская "Оперная пушкиниана" - петербуржцам. Выставка в Третьяковке восстанавливает справедливость в отношении художников (и в какой-то мере - архитекторов и дизайнеров), но ставит в идиотское положение музыкантов, артистов, литераторов: спектакль или концерт не могут быть представлены подборкой фотографий, а книга - обложкой. Да и географический фактор остается в силе - выставка доступна лишь москвичам и гостям столицы. Пестрота номинаций смысла мероприятию не добавляют. Хорошо состязание: "Суматранские тигры" Николая Павленко (цирковой аттракцион) против картин Игоря Обросова, концерты пианистки Элисо Вирсаладзе против дизайна автомобиля "ГАЗ-3111", стихи Ларисы Миллер против театра "Модерн" Светланы Враговой. Да и не отдадут никогда "эстрадники" свою премию "киношникам". И наоборот. Сумбур и безответственность при таком раскладе гарантированы.

Это не значит, что у нас нет достойных соискателей или что никто из них премии не получит. Могут и получить. А могут и не получить. И встать в очередь. Как, к примеру, художник-анималист Иулиан Рукавишников или один из лучших питерских режиссеров Григорий Козлов, и прежде номинировавшиеся на главную награду страны. Безуспешно. Но Козлов хоть новый спектакль поставил ("P.S." в Александринке), а Владимир Маканин как выдвигался в прошлом году за роман "Андеграунд, или Герой нашего времени", так и в этом выдвигается. Дабы "обновить" номинацию к роману приторочили рассказ "Кавказский пленный" (1995). И что же: рассказ и роман как были шедеврами при своем появлении, так и остались; Маканин как был живым классиком (задолго до "компенсационных" номинаций), так и остался; прошлогоднее решение (при любых "расчетных" резонах судей и самом добром отношении к награжденным год назад литераторам) как было позорным, так и осталось. Ну дадут Маканину премию - старого стыда она не смоет и славы писателю не прибавит.