24.11.2000

Новинки от "Вагриуса"

Серия современной русской прозы (когда-то "черная", теперь - "серая") пополнилась еще четырьмя книгами: сборник когда-то подпольных, а ныне шибко "статусных" Митьков с хрестоматийно-анекдотическим названием "Про заек" ("Папуас из Гондураса" и прочие подзабытые радости), том новых (по времени написания, но не по слогу и мысли) рассказов Людмилы Петрушевской "Найди меня, сон", "Путешествия экстраполятора" Александра Кабакова (непременный "Невозвращенец" и несколько свежих рассказов). Всего же отраднее, что "Вагриус" наконец-то выпустил книгу Бориса Екимова. Давшая сборнику название повесть "Пиночет" кажется мне (и тут ваш обозреватель не одинок) одним из самых крупных событий в русской прозе конца века.

"Пиночетом" кличут колхозники своего председателя. "Сюда, на хутор, Корытин приехал с твердым намерением исполнить волю отца (многолетнего председателя, просившего сына взять хозяйство. - А. Н.). Эта воля - предсмертная. Тем более, что слово дал <...> Он и в добрые годы к председательству не стремился. Знал ему цену. А теперь и вовсе: никому ничего не надо, никто ничего не знает, никто ни за что не отвечает. Сегодня - социализм, завтра - капитализм, послезавтра - может, иное... А у него была спокойная работа, положение и даже наперед добрый загад: новая организация появлялась в областном центре, и Корытина туда звали, обещая хорошую квартиру, хорошую зарплату и кое-что сверх того. Все это бросить? Ради чего?.. Тем более, что проехав нынче и поглядев, Корытин совершенно отчетливо понял, что даже отцовский колхоз, который считается крепким, лучшим в районе, даже он расползается как тришкин кафтан. И уже не залатаешь: нечем и не к чему лепить - все прелое, все само собой рвется".

Как "рвется" и как Корытин пытается "латать" и "лепить", видит сестра председателя, после долгих лет приехавшая в родную деревню погостить. И видит она не только лень, пьянство, воровство, стремление молодых сбежать в город, жажду сиюминутного (неминуемо подводящего к беде) "выигрыша" мужиков и баб, но и железную жестокость любимого брата. И - ответную ненависть, которая сконцентрировалась в оскорбительной кличке. Ни к какому "экономическому либерализму" Корытин, конечно, не тяготеет. Он хочет строить жизнь "по-колхозному". Но от того ни ему, ни односельчанам, что поперву с восторгом встретили "крепкого хозяина", ничуть не легче. Приезжая сестра жалеет селян, которых держит в узде хуторской диктатор. Жалеет его семью. Но всех больше жалеет брата. Такого сильного, такого опытного, такого бескорыстного, такого решительного. Вроде бы полностью соответствующего и "народным чаяньям", и "проектам" столичных мудрецов: хозяин, прагматик, человек дела, обходящийся "без идеологии". И при этом - едва ли не всем чужого.

Повесть заканчивается отъездом сестры. Запланированным, но от того не менее грустным. "Потом, в поезде, у вагонного окна, Катерина глядела и глядела на волю. Кончился поселок, дома его, открылась белая степь. Чернели голые деревья вдоль полотна дороги, туманился горизонт белой мглой. И вспомнились слова песенки: "Серый денек... Белый летит снежок... Сердце мое..."

Мама... Мамочка умерла молодой, от сердца. Брат так похож на нее лицом и характером. Весь в маму. Не дай, не дай бог...

Она заплакала, прислонясь к окну, и шептала: "Зачем, зачем ты туда вернулся, братушка..."

Такой вот "Пиночет". И такая же боль в повести "Высшая мера", рассказах "Фетисыч", "Возле стылой воды", "Котенок на крыше", "Продажа". Да и во всех остальных екимовских сочинениях. Почти всегда печальных. Часто - просто страшных. Но - вопреки фактуре своей, а подчас - и прямым авторским суждениям - не ввергающих читателя в безнадежность. Почему? Ведь все рушится. Школы закрываются, старики обречены, работники принуждены ради каких-никаких денег вербоваться в Чечню, бандиты наглеют, чиновники глумятся... И как спастись на разоренной земле? Но - спасаются. Живут, а не только выживают. И Екимов это чувствует. Отсюда - скрытая теплота его грустной прозы. Отсюда - от неизбывного доверия к человеку (сколько бы мерзавцев окрест не крутилось) и веры в гармонию мира - тихая, строгая и завораживающая красота "простой" и "обычной" прозы Екимова. Одно жаль - в вагриусовский сборник вошли далеко не все екимовские рассказы 90-х.

Приросла и серия "Женский почерк". Под ее маркой появилась книга Нины Горлановой "Дом со всеми неудобствами". Кто знаком с угловатой, смешной и грустной, "семейной" прозой пермской писательницы, сполна оценит изящество названия. А кто не знаком, пусть наверстывает упущенное. Читать Горланову можно буквально с любого места. И необязательно подряд.

В той же серии издана книга Марии Голованивской "Противоречие по сути". Вошло в нее несколько рассказов и два, так сказать, романа (каждый - страниц по сто крупного шрифта). Первый - давший книге название - о великой страсти пятидесятилетнего толстого и одышливого ихтиолога к бравирующей своей независимостью "продвинутой" девице, коею герой обучал итальянскому языку. (Наиболее выразительны фрагменты, посвященные нестерпимой боли в горле.) Второй - "Я тебя люблю" - о не менее великой страсти сорока-с-гаком-летней деловой женщины-победительницы к не менее "продвинутому", чем деваха из "Противоречия...", двадцатилетнему сыну подруги героини. (Телесные недуги опущены, а потому особо выразительные страницы сыскать трудно.) Любовь, в общем, не картошка. И от судеб защиты нет. Если кто любит культурные французские романы дамского изготовления (с "накрутом" психологизмов и глянцевым живописанием интерьеров, курортных пейзажей и штанов-рубашек-юбок от разных прославленных фирм), то на его улице праздник. Голованивская идет ноздря в ноздрю с Симоной де Бовуар. Да еще и дух времени отображен: "растаможка", взятки, мордастый чиновник, тянущий лапы к героине, шашлычок с охранниками и прочие новорусские радости.

"Серая" серия и "Женский почерк" адресованы любителю словесности, серия "Русский детектив" - потребителю лоточного ассортимента. Досадно будет, коли роман Веры Белоусовой "Жил на свете рыцарь бедный" попадет только к фанатам жанра. Они, конечно, в накладе не достанутся, ибо детектив сделан весьма добротно: преступление вершится изящно, а расследование движется медленно; элегантно вводятся ложные ходы, деталька подбирается к детальке, читателя за дурака не держат - разгадку в рот не кладут. Но суть книги все-таки не в изящно рассказанной истории. Белоусова вышивает свои узоры по канве "Идиота" и нисколько этого не скрывает: завязка сюжета - спор двух подруг (современных аналогов Аглаи и Настасьи Филипповны) о романе Достоевского, в результате которого "Настасья Филипповна" берется за неделю отбить у "Аглаи" ее жениха; в это же время роман читает следователь, которому вскоре будет поручено дело об убийстве подруги сверхвлиятельного олигарха, той самой "Настасьи Филипповны"; да и фамилия следователя - Мышкин (этот обаятельный, всепонимающий майор действовал и в предыдущей книге Белоусовой "Второй выстрел"). В персонажах легко распознать Ганю и Колю Иволгиных, Рогожина, генерала Епанчина. Все так же - и все не так. Новые времена "выгибают" классические характеры, трансформируют их чувства, по-иному мотивируют поступки. Все не так, а главное - по Достоевскому. И не это ли чувствует разгадавший тайну, обнаруживший ее грязную (куда Достоевскому!) подоплеку, видевший убитую Катю ("Настасью Филипповну") один раз по телевизору и все не способный ее забыть майор Мышкин? "И почему, почему ко мне прицепилось: "Все безмолвный, все печальный..."? Кто - безмолвный? Кто - печальный? Дерюгин, что ли? Вот уж нет! Нормальный мерзавец. Безжалостный и жестокий. Алеша? При чем здесь Алеша? Полная чушь... Так с чего это я? Как безумец... как безумец... как безумец умер он...". А вокруг - промозглая, темная, неуютная зимняя Москва.

27.11.2000

Равноспасительные обряды

Патриарх призвал к преодолению раскола

Патриарх Алексий II назвал неоправданными прежние гонения на старообрядцев. Заявление предстоятеля Русской Православной Церкви прозвучало на собрании, посвященном юбилею весьма значимого события.

Двести лет назад Святейший Синод дозволил некоторым старообрядческим общинам (тем, что сами того хотели) вернуться в лоно Церкви, разрешив им отправлять богослужение по древним обычаям. Хотя речь шла далеко не о всех "раскольниках" (большинство ревнителей древлего благочестия не желали иметь ничего общего с "никонианами"), хотя клятвенные запреты (анафематствование) 1656 и 1667 годов оставались в силе (сняты собором РПЦ только в 1971 году), память о гонениях была свежа, а упорствующим по-прежнему чинились различные препоны, - сделан был важный шаг. Обусловленный, прежде всего, волей императора Павла I. Государь чтил память отца, Петра III, успевшего за свое короткое царствование дать старообрядцам некоторые льготы и тем заслужить их приязнь. (Напомним, что "Лжепетр" - Емельян Пугачев - был раскольником.) Государь не слишком вникал в конфессиональные тонкости. (Возглавляя русскую Церковь, он стал гроссмейстером Мальтийского ордена.) Государь мыслил себя отцом всех подданных и был серьезно озабочен национальным единством. (Полупрощение старообрядцев соотносимо с Павловой заботой о крепостном крестьянстве и некоторыми его антидворянскими акциями.) Наконец, Павел был самодержцем, и он так хотел. Церковь выполнила монаршью волю. Как и в XVII веке. Инициатор церковных новин, что и привели к трагедии раскола, "собинный друг" царя Алексея Михайловича патриарх Никон закончил дни свои в опале, отстраненным от водительства не только государством (чего Никон страстно желал), но и Церковью. Никон, сам того не желая, открыл путь к полному подчинению Церкви государству. Дело завершила "синодальная" реформа Петра I, для староверов - антихриста.

Ныне патриарх Алексий сказал, что раскол "остается причиной глубокой скорби и озабоченности православного народа в нашем отечестве", попросил старообрядцев "оставить прежние обиды, не возобновлять бесплодных обрядовых споров", а пастве своей напомнил о том, что "древние обряды составляют часть нашего общего духовно-исторического наследия, которое следует хранить как сугубую драгоценность".

Потребовалось три века национальной трагедии, чтобы признать: "при единстве догматов веры православного исповедания и те и иные обряды священны и равноспасительны". Не считая себя вправе судить "об ответственности отдельных лиц, вовлеченных в репрессивные действия по отношению к части своей паствы, ибо все они давно предстали пред судом Божиим", патриарх счел должным сказать, что причиной углубления раскола являлась "непродуманная государственная политика России в прошлых столетиях".

Политика была не непродуманной, а просто ужасной. Впрочем, все равно меркнущей в сравнении с практикой большевиков, что изничтожали как тех, кто крестился двумя перстами, так и приверженцев троеперстия, а теперь - отнюдь не покаявшись - торят дорожки к храмам. Но в случившемся повинны все же не только русские государи (тоже давно представшие перед судом Всевышнего), не только культурное общество, в большей своей части, с редкостным равнодушием взиравшее на народную трагедию, почитавшее староверов "дикарями" и "изуверами". Без церковных иерархов (начиная с Феофана Прокоповича) дело бы так споро не шло. Максимально ослабив этот мотив, патриарх ослабил и значимость своего выступления.

Если все дело в мирской политике, то возникает искушение усмотреть и благородной речи патриарха "политический след". Тяжелейшая ситуация на Украине (фактически - раскол), осложнение отношений РПЦ с Вселенским патриархом, печально отозвавшееся на положении православных в родной патриарху Эстонии, длящийся конфликт с "зарубежниками" - все это серьезные проблемы. И все - с политическим, "межгосударственным" привкусом. Не говорим уж об антикатолическом пафосе РПЦ - при умении и желании вести диалог с мусульманскими духовными лидерами. Церковь идет навстречу государству, озабоченному "национальным единством" не меньше, чем во времена Павла I. К сожалению, в сегодняшнем контексте примирение со старообрядцами (нашими, русскими) обретает второй - национально-идеологический - смысл.

27.11.2000

Это вам не фикция!

В Центральном доме художника можно купить много хороших книг

"Ярмарка интеллектуальной литературы non-fiction" проходит во второй раз. Год назад несколько приметных книгоиздателей и литераторов решили доказать, что никакого культурного оскудения у нас нет, а книжный рынок изобилует не только детективами и учебниками по бухгалтерскому учету. Не вполне было понятно, кому именно адресовался этот безусловно правдивый месседж. (Кто в книжные магазины ходит, об этом и так знает. А кто не ходит - все равно не поверит. Пару месяцев назад одна культуролюбивая журналистка на странице почтенной газеты прямо обрыдалась: не могу дитяти великий рассказ Тургенева купить, вместо него какую-то одноименную криминальную пошлость подсовывают. В тот же день направился я в магазин, где так скверно обошлись с коллегой, и без особого труда обнаружил "Муму" в трех изданиях. Двухтомнике и двух разных однотомниках Тургенева. Правда, ни один из них "Муму" не назывался. Хотел посоветовать директору магазина подать на плакальщицу в суд за клевету, да из профессиональной солидарности удержался.) Но и вникать в эту проблему не хотелось. Всякое напоминание о хороших книгах полезно. Залы Центрального дома художника - отличная, раскрученная и удобная, площадка. Взявшаяся за организацию компания "Экспо-Парк. Выставочные проекты" свое дело знает.