Премьера трех первых серий проекта "Российская империя" обошлась без неожиданностей. Канон историко-культурных программ НТВ незыблем. Ленин и Пушкин, "Семнадцать мгновений весны" и послесталинский СССР, Набоков и Андропов сервируются по одной рецептуре: трюизм чуток сдвигается ("все сложнее"); произвольно монтируются "вкусные" эпизоды; позицию главного героя занимает "культовый" ведущий.

Три вечера зрители наблюдали не столько за Петром I (две серии), Анной Иоанновной и Елизаветой Петровной (серия третья), сколько за тысячеискусником Леонидом Парфеновым. Он плавал на надувной лодочке по Яузе (от Преображенского до Кукуя), ездил в малолитражке по Голландии, скакал на лошади, лазал по дворцовым крышам и крепостным стенам, палил из пушки, пил пиво под Полтавой и минеральную воду на бельгийском курорте, раскуривал трубку в Лондоне, подходил к газетному киоску в Берлине, оживлял пейзажи и архитектурные ансамбли Латвии (дворцы Бирона), Польши (крепость Кольберг, взятая русскими войсками в Семилетнюю войну) и Италии (в Неаполе скрывался царевич Алексей, а Везувий всегда хорош). Непонятно, почему он миновал Париж (Петр посещал), Стокгольм (Карл XII был главным петровским супостатом), Стамбул (с турками мы тоже воевали), остров Ява (туда плавали корабли Ост-Индской компании, на верфях которой вкалывал царь-плотник) и луну, на которую Петр наверняка смотрел в телескоп. Впрочем, впереди пятнадцать серий, то есть тьма тьмущая военных, дипломатических, торговых и культурных контактов Российской империи с иными народами и государствами, так что есть шанс увидеть Парфенова в Версале, Хельсинки, Иокогаме, Вене, Сан-Франциско, Пекине, на Аляске, Мальте и острове Святой Елены...

Событийная пестрота стоит географической: моды и войны, заводы и амуры, казни и яства, европейская политика и царские потехи - и все ровнем-гладнем, на одной, быстрой и ироничной, интонации. Кадры из советских исторических фильмов, старинные гравюры, смешные мультяшки, цитаты из современников и историков, многозначительно изрекаемые Аллой Демидовой, натурные съемки и... Парфенов, Парфенов, Парфенов. Умный такой. Независимый, ироничный. Дивящийся чудесам и тонко намекающий: ничего-то у нас в России не меняется, сплошная кунсткамера.

Но если мыслить историю свалкой курьезов, набором красивых картинок и диковатых анекдотов, то вопросы о смысле происходящего, о развилках и альтернативах исторического движения, о потерях и обретениях отпадают сами собой. Всякий экспонат кунсткамеры сам по себе любопытен (чаще ужасен, иногда - прекрасен) и случаен. Случайно Петр сменил южное направление российской экспансии на северное. А что с 1710 года вновь с Турцией воевали, что понесло Петра в злосчастный Прутский поход, что на Каспии Россия утвердилась - тоже случайности? Может, была все же какая-то логика в общеевропейской военно-политической игре? И Петр - при всем его самодурстве - как-то ее учитывал? Да нет - просто чудесил. Вот при Елизавете тоже зачем-то в Семилетнюю войну вляпались. Аж Берлин взяли. А потом Петр III заключил мир с обожаемым им Фридрихом Великим, и все победы прахом пошли. Парфенов посмеивается над русской дурью. Но либо нужно было России отстаивать свои интересы в Восточной Европе (не все равно, кто в Польше станет королем и насколько усилится Пруссия), либо следовало ей крепить союз с Пруссией. Не в том дело, что "правильнее", а в том, что оценивать обе стратегии одинаковой ухмылкой значит превращать историю в фарс.

Фарс нам три вечера и показывали. С чего это вдруг забунтовали летом 1698 года стрельцы? Почему народ почитал Петра антихристом? Чем было в реальности "дело царевича Алексея"? Парфенов либо не ставит этих - ключевых для Петрова царствования - вопросов, либо отвечает так, что лучше бы молчал. Петр, дескать, различал веру (был набожен) и церковь, а потому видеть в переплавке колоколов на пушки и уничтожении патриаршества нечто серьезное могли либо темные враги преобразователя, либо советские историки-атеисты. О том же, что для русского человека рубежа XVII-XVIII веков такое различение (а следственно и все Петровы новины, безжалостно крушащие национально-религиозный уклад) было кошмаром и кощунством, ироничному ведущему невдомек. Парфенов бодро рапортует: заговора царевича Алексея не было (известна эта "новость" лет эдак 150) - были "разговоры". А что за разговоры? Почему политика Петра вызывала неприязнь отнюдь не у тупых защитников старины? Догадайся, кто умный. Вроде бы посмеиваясь над "петровским мифом", Парфенов ни слова не говорит о том, что вестернизация в России началась до Петра, что спор шел не о том, жить ли по старине, а о путях и методах усвоения европейского опыта, что потаенные эти дискуссии подводили к альтернативе: чистое "самодержавство" или расширение прав аристократии. Важнейшее событие послепетровской эпохи - "затейка верховников", попытка ограничить самодержавие при восхождении на престол Анны Иоанновны - обращено в анекдот. Анна взяла да разорвала "кондиции". А что этому предшествовала многоходовая борьба политических группировок, что, обрекая небытию наметившуюся "олигархию", Анна действовала прямо по заветам Петра, что идеологически обеспечивали ее самодержавство просветители и "птенцы гнезда Петрова" (Феофан Прокопович, Татищев, Кантемир) - дело десятое. Зато императрицу можно назвать "беспутной". Почему? Позднейший устойчивый миф о "немецком засилье" (бироновщине) Парфенов опровергает (а Бирона даже хвалит за заслуги в становлении отечественного коневодства). О погибели "верховников" не печалится. Но раз так, то следует признать: Анна грамотно продолжала дело дядюшки, "Остерман и Миних <...> действовали неутомимо и с успехом блестящим: первый возвратил России ее знаменитость в государственной системе европейской - цель усилий Петровых; Миних исправил, оживил воинские учреждения и давал нам победы" (Карамзин). Так нет же: как не было ни Миниха, ни Остермана, ни международных успехов, ни Тайной канцелярии (действовавшей вполне по-петровски) - была только шутовская свадьба в Ледяном доме. Бесчеловечная забава, кстати, тоже в Петровом духе - потешал государыню типичный петровский "выкормыш" Артемий Волынский (что, впрочем, не уберегло его от скорой казни). Варварство осуждено. Ледяной дом даже дает повод порассуждать об эфемерности российского величия: вчера сияло - сегодня растаяло. Но прежде со смаком нам показывали сегодняшнее (для фильма!) возведение «чуда»: Парфенов азартно пилил ледяные бруски, оглаживал ледяную мебель и поджигал ледяные (нефтью смазанные) поленья. Сперва поиграемся - потом сделаем "благородное лицо".

Мало-мальски сведущий в отечественной истории зритель парфеновские экзерсисы всерьез воспринять не может. Зритель простодушный забудет их, выключив телевизор (слишком пестр визуальный ряд, слишком слабо связаны "аттракционы"). Но тот и другой запомнят умника новейшей формации. Его всезнайство, его шуточки, его снисхождение к смешным варварам. Главное в кунсткамере это экскурсовод.

09.11.2000

"Им ведом мрак и свет"

Заметки к сюжету "немец в России"

"Кто-то сказал презабавную глупость: немец до двадцати пяти лет Адам Адамович, от двадцати пяти лет - Иван Иванович <...> Немецкие страсти распределены по срокам как неизбежная плата за жизненную квартиру, и каждая вносится своевременно, без задержания или избытка". Шутка Владимира Соллогуба (рассказ "Аптекарша", 1841) - ключ к устойчивому мифу о "немце в России", в котором немецкая размеренность и упорядоченность постоянно противопоставляются отечественной бесформенности и безалаберности. Миф этот, разумеется, "несправедлив", как всякое обобщение, но фиксирует значимые черты долгого германо-российского диалога.

"Немец" для русского сознания разом привлекателен и страшен, причем по одной и той же причине. С "немцем" - как в личной жизни, так и в сфере общественной, будь то государственная служба или бизнес - накрепко связана идея порядка, нехватка которого на Руси стала проблемой еще во времена Гостомысла. В соответствии с летописью Алексей К. Толстой так описывает "русскую идею" призвания варягов: Ведь немцы тароваты,/ Им ведом мрак и свет,/ Земля ж у нас богата,/ Порядка в ней лишь нет. А далее дает слово варягам, "немцам": "Ну, - думают, - команда!/ Здесь ногу сломит черт,/ Es ist ja eine Schande,/ Wir mussen wieder fort." // Но братец старший Рюрик/ "Постой, - сказал другим, - / Fortgeh'n war' ungeburlich,/ Vielleicht ist's nicht so schlimm. // Хоть вшивая команда,/ Почти одна лишь шваль;/ Wir bringen's shon zustande,/ Versuchen wir einmal". Бранятся немцы уже по-русски, а осмысливают ситуацию по-немецки. "Ведь это позор - мы должны убираться прочь" - "Уйти как-то неприлично, может быть, и обойдется" - "Нам это под силу, давайте-ка попробуем" - естественный, "правильный" порядок мыслей немца, решившего делать дела в России. Уже пошедшего на мелкую уступку: vielleicht - эквивалент нашего родного "авось".

"Пробовали", начиная с Рюрика: И стал княжить он сильно,/ Княжил семнадцать лет... Рефрен (итог) известен, а отступиться - нельзя. Даже если твои действия встречаются иронически или враждебно. Даже если видят в них одно своекорыстие. (В той же "Аптекарше" Соллогуба читаем: "Мы часто укоряем немцев за то, что на святой Руси они всегда добиваются теплого местечка и достигают именно того, к чему мы стремимся. Но не сами ли мы в том виноваты? Они упорствуют, а мы пренебрегаем; они трудятся неусыпно и без устали, а мы готовы истратить весь свой пламень на один порыв и пролениться потом всю жизнь".) Даже если суждено тебе навсегда остаться здесь смешным чужаком и помереть дурацкой смертью, как случилось это с героем лесковской "Железной воли", бедным Гуго Карловичем Пекторалисом, что подавился блином. Даже если тебя живым в землю закопают, как поступили с немцем Фогелем некрасовские мужики. Они не хотели отдавать барину свои "кровные". Но немец ли, что пешком в чертову глушь пришел, хитростью заставил выстроить дорогу, организовал фабрику и попросту честно исполнял свою должность управляющего, виноват, что в России царит крепостное право, а барин требует денег? Читая "Кому на Руси жить хорошо", проникаешься не только жалостью, но и уважением к этому "кровососу", что явно не входило в намерения Некрасова.

Заживо погребенный Фогель - козел отпущения. Сходная роль отводилась "немцам", действовавшим в высших сферах: в нашей историографии устойчив мотив "немецкого засилья", якобы имевшего место при Анне Иоановне, Павле, Николае I. Признание Карамзиным великих государственных заслуг Остермана и Миниха - редкое исключение. Меж тем невозможно представить себе Россию петербургского периода без множества немецких (в разной степени обрусевших) чиновников, офицеров, сочинителей, инженеров, ученых. Достаточно сказать, что кодификация (приведение в порядок) русской грамматики и орфографии - дело двух "немцев", сперва Николая Греча, затем - Якова Грота.

И точно так же не представишь себе русской жизни без немецких сапожников и аптекарей, докторов и кондитеров, музыкантов и жестянщиков, колбасников и мебельщиков, торговцев и промышленников - тех, кто упорядочивал русский быт, для кого, как для героев пушкинского "Гробовщика", главным тостом был - "за unserer Kundleute - наших клиентов". Обойтись без них не могли. Когда сапожник Мюлер в повести Соллогуба "История двух калош" восклицает: "Пусть полюбуется да посмотрит: работа не русская какая-нибудь, работа чисто немецкая, без ошибки и фальши; не будь я Иоганн-Петер-Август...", ирония автора направлена на самоупоение персонажа, а не на его изделия. Калоши были чудо как хороши, покуда не испортил их пьяный подмастерье Ванька. Как ни издевается Гоголь над жестянщиком Шиллером ("Невский проспект"), но мастерство его сомнению не подвергает.

В общем куда без немцев? Им ведом мрак и свет! Они обезьяну выдумали! Только "не такие" они. Хитрят. Разжиться норовят. Все у них по плану - что у гоголевского Шиллера, что у Берга в "Войне и мире", что у чеховского фон Корена ("Дуэль"). От них и вода в Балтийском море холодная (шутка из "Скучной истории" Чехова). И жить нам "по-нашему" не дают. Вот Штольц у Гончарова какая шельма - не позволил Тарантьеву с Мухояровым провернуть "законное дело", ободрать Обломова, как липку. И вослед этим "теплым" русским негодяям не устают бранить Андрея Ивановича сердечные литературоведы: "холодный" Штольц, буржуазный, безыдеальный, все не туда тянул Илью Ильича. Правда, есть у "продувного немца" сильный защитник - это заглавный герой романа, который так любил Штольца, что назвал в его честь своего сына. "- Не забудь моего Андрея! - были последние слова Обломова" на последней встрече друзей.

Штольц не забыл - по смерти отца он взял Андрюшу в свой дом, фактически признал своим сыном. И этот выразительный и обнадеживающий символ вовсе не случаен в многовековом и многомерном сюжете "немец в России".

17.11.2000

Было бы кому вспоминать

Свежие номера журналов никак не бедны. В "Новом мире" опубликованы повесть Николая Байтова "Суд Париса", эссе нынешнего соискателя Букеровской премии Алексея Слаповского "Второе чтение. Вместо романа" (N 10), повесть Валерия Попова "Ужас победы" и "Стариковские записки" Сергея Залыгина (N 11); в "Дружбе народов" (N 11) - повесть-эссе Марка Харитонова "Конвейер", подборка стихов Эллы Крыловой, извлеченное из архива радиоинтервью Владимира Набокова (1958); в "Знамени" (N 11) - стихи Максима Амелина, повесть Елены Долгопят "Тонкие стекла", "конференц-зал", посвященный финалу поэмы "Двенадцать". Каждая из позиций достойна внимания, список не полон, но сосредоточиться кажется важным на двух других сочинениях. Оба писаны в традиции "вольной мемуаристики".